Василий Седой – Санек 3 (страница 42)
О продолжении боя рассказывать сложно. Курт остался возле бомбардировщиков, а я закрутил карусель с вражескими истребителями, стараясь захватить всех сразу. Все это противостояние для меня разбилось на отдельные запомнившиеся фрагменты, что было похоже какие-то стоп-кадры из фильма о войне. Карусель безумия, по-другому и не скажешь. Благодаря состоянию, в которое мне удалось погрузиться в самом начале боя, я каким-то немыслимым образом крутился в гуще самолётов противника, успевая стрелять и уклоняться от ответного огня вражеский истребителей, при этом чудом не теряя сознания от нагрузки при исполнении некоторых хитрых фигур пилотажа. Я затрудняюсь сказать, сколько продолжалось это безумие, но закончилось оно резко и не самым благоприятным для меня образом.
Если от ответного огня вражеских истребителей я чудом уходил, невероятным образом контролируя ситуацию, то вот от очереди в упор от бортстрелка одного из бомбардировщиков, разлетающихся в разных стороны благодаря работе Курта, не уберегся. Да и заметил я этот самолёт, появившийся в моем прицеле непонятно откуда, в последний миг. Да, я успел засадить в бомбардировщик короткую очередь, которую он не пережил, но и сам схлопотал в ответ не меньше. Пулеметный огонь вражеского бортстрелка мой самолёт, можно сказать, не пережил. Нет, я смог удержать его в воздухе и даже вышел из боя, свалившись в крутое пике, из которого выбирался с неимоверным напряжением сил, но это уже не имело большого значения. Сам не понимаю, как я остался в сознании и не вырубился от страшной боли в ногах, куда угодили пули противника, перетерпевая при этом ещё и запредельные нагрузки во время последнего манера. И тем более не понимаю, как мне удалось плавно даже не посадить, а уронить свой самолёт на водную гладь Невы. И совсем уж в недоумении, как я смог с перебитыми, висящими на тонких полосках кожи ногами открыть фонарь и вывалиться из тонущего самолёта.
В живых я остался только благодаря стечению счастливых для меня обстоятельств. Повезло, что я уронил свой самолёт метрах в десяти от военного катера. Ещё больше повезло, что ребята, ведущие огонь из счетверенной пулеметной установки по самолётам противника, отвлеклись от этого интересного занятия и выловили меня из холодных вод реки. А совсем уж нереально повезло, что командир катера, рискуя угодить под трибунал за невыполнение боевой задачи, сразу после того, как мне перетянули ноги ремнями в попытке остановить хлещущую кровь, оперативно доставил мою тушку в ближайший госпиталь. Только благодаря этому пусть мне и ампутировали ноги ниже колен, но жизнь при этом спасли.
Правда я ничего этого, кроме посадки самолёта (и то урывками), не помню. Я уже был без сознания и даже после операции в госпитале очнулся не сразу, а провалялся в беспамятстве не меньше трех дней. Таким меня и нашел Абрам Лазаревич и, конечно, тут же развил бурную деятельность и нагнал сюда всех более-менее известных врачей, которых только смог отыскать в городе. Очень уж он переживал за моё здоровье, да и испугался нехило, ведь, как ни крути, а на мне много что завязано, и сдохни я сейчас, возможно, ему бы прилетело за то, что он не успел остановить меня и не отстранил от полётов. Не знаю, может, конечно, он просто переживал за меня как за друга, и я остальное себе надумал, да это и неважно на самом деле, главное, что он за мной ухаживал как за дитем малым, не оставляя одного ни на секунду.
Только после недели пребывания в госпитале врачи дали добро на перевозку меня в Москву, где, по словам Абрама Лазаревича, меня уже с нетерпением ждали. На самом деле мне тогда было как-то ровно параллельно, где лечиться и кто меня там ждёт. Вот пофиг было, и все тут. Гораздо больше меня волновало, как отнесется ко всему этому Кристина, ведь я теперь безногий. Вот я и задавался вопросом, нужен ли я ей буду, такой калека. Уже в Москве, после того как меня переправили туда самолетом, что далось мне не просто, я как-то сам по себе успокоился, притом резко. Просто подумал, что по-хорошему переживать мне не о чем. Зная любимую, думаю, останься я совсем недееспособным, она и то бы меня не бросила, а так — всего лишь ног лишился, да и их в какой-то степени могут заменить протезы. А если окажется, что я ошибся, и она меня из-за этого разлюбит, значит тем более переживать нечего, тогда мне нафиг такое счастье не нужно. В общем, я сам себя успокоил и, наверное, благодаря этому стремительно пошел на поправку.
Когда Абрам Лазаревич говорил, что меня в Москве ждут, он не соврал. Уже через день ко мне в палату пришёл Сталин, который старался, конечно, вести себя спокойно, но было видно, что он буквально горит от обуревающей его ярости. Но в тот момент мне, как я уже говорил, было абсолютно пофиг и на него тоже. Он, похоже, это прекрасно понял, потому что не стал ничего говорить в упрёк. Так, пожурил по-отечески, наградил и умотал по своим делам, пожелав скорейшего выздоровления. Зато Ворошилов с Орджоникидзе, они стесняться не стали, и я узнал о себе много нового. Кстати, во время этой выволочки до меня как-то вдруг дошло: к этому моменту Орджоникидзе уже должен был помереть от какой-то там болезни. Значит в моем мире это была вовсе никакая не болезнь. Вот ведь стоит ругается, здоровый как бык. Я даже улыбнулся невольно, чем сбил этим двоим весь настрой. Главное, что они по привычке, наверное, взяли надо мной шефство, и моя палата превратилась в склад разнообразных деликатесов, которые я с удовольствием раздаривал медперсоналу.
Наконец поборов депрессивное состояние, навеянное переживаниями, я снова ощутил тягу к жизни, потребовал себе телефон и включился в работу. Так я убивал время, которое до этого тянулось очень уж медленно, и почувствовал себя полезным.
Если я со своими людьми созванивался и общался очень активно, то Кристине набрался сил позвонить только через три недели после ранения. Реакция любимой на известие о ранении удивила, озадачила и, что уж лукавить, порадовала. Сначала она разрыдалась, но сквозь всхлипывания сумела произнести «главное, что живой!». А потом, когда чуть успокоилась, непререкаемым тоном поставила меня в известность, что выезжает ко мне с первым же идущим в Союз конвоем. С трудом я отговорил ее от этого безумства, пообещав ей приехать при первой же возможности. И только тогда я узнал, что мы всё-таки и правда ждём ребёнка. Тут мне реально захотелось настучать самому себе по голове, ведь я мог подумать об этом раньше и не сказать о ранении. Так нет же, с этими своими переживаниями я только об одном мог думать: как эту новость воспримет жена. А ведь беременным вредно волноваться. Баран бестолковый, что ещё скажешь. Но хоть я и злился сам на себя, а на душе стало легко до невозможности, и я теперь готов был горы свернуть, а при необходимости и превратить эти самые горы в равнину.
Благодаря этому настроению я дальше уже работал, как проклятый, и это принесло свои плоды. В короткие перерывы, когда не нужно было никуда звонить, я активно терзал свою память, записывая, зарисовывая и вычерчивая уйму полезной информации. Так, я вспомнил, где залегают на территории страны разные полезные ископаемые. Не только нефть, хотя ее месторождения я почему-то вспомнил больше других, но и много чего еще, начиная с алмазов и заканчивая всякими там медно-никелевыми залежами. Да и по технике тоже навспоминал много чего полезного, с чем в прошлой жизни приходилось сталкиваться. Так неожиданно даже для себя полностью вычертил все узлы комбайна «Нива», на котором как-то работал помощником комбайнера во время летних каникул, зарабатывая деньги на мотоцикл. В общем, с пользой провел время, пока находился на лечении. Естественно, занимаясь всем этим, я не забывал следить за тем, что происходит на полях сражения и вообще. Война в этом мире выдалась очень тяжёлой для страны, но далеко не такой, как это было у меня. Немцев хоть и с огромным напряжением сил, но всё-таки остановили на линии укреплений на границе с Польшей. Возле Ленинграда тоже смогли остановить противника и даже слегка потеснить с позиций, занятых благодаря внезапному нападению.
Не все гладко было со стороны Прибалтики, сквозь страны которой немцы прошли будто нож через масло. Там все могло закончиться плачевно, но тут, как ни странно, крепко помогла моя не до конца сформированая и практически необученая механизированная дивизия. Да, не армия, до создания которой ещё далеко, а пока только дивизия, слепленная из того, что было. Она, несмотря на отсутствие какого-либо опыта, нехило попила с немцев крови, выиграв тем самым время для переброски резервов. Дивизия просто намертво встала в оборону и благодаря новейшей технике, которой была укомплектована хорошо если на тридцать процентов, не двинулась с занятых рубежей ни на шаг. Из-за этого Абрам Лазаревич, который был в курсе дел в ЧВК, буквально потребовал от меня начать переброску двух дивизий, укомплектованных людьми и техникой, которые были предназначены для помощи Союзу. Он вообще ничего не хотел слышать о том, что подразделения ещё не обучены и что нет большого толку в их немедленной отправке на театр боевых действий.