Василий Седой – Кровь не вода 4 (страница 21)

Сказал, что надеется этой зимой привезти не меньше тысячи человек, и на этом все.

Я хоть и слушал его внимательно, иногда задавая те или иные вопросы, мыслями все равно невольно отвлекался, думая параллельно о том, чего следует ждать от завтрашнего посещения Кремля. Отец тоже как-то не особо проявил интерес к моей переселенческой программе и сидел, по большей части размышляя о чем-то своём.

В общем, скомканной получилась дальнейшая беседа, все это поняли и дружно решили на сегодня закругляться с разговорами и встретиться уже завтра, после посещения Кремля. Как выразился отец:

— Будет у нас ещё время на разговоры, сейчас же Семену не лишним будет отдохнуть с дороги.

Все с этим согласились и на этом закончили беседу. Тесть отказался оставаться ночевать, сославшись на дела, отец, передав меня ключнику, тоже куда-то исчез, я же после бани, где от души попарился, тупо завалился спать в выделенной мне комнате.

Растолкали меня ещё до рассвета, и мне в кои-то веки пришлось отстоять службу в небольшой церкви, расположенной прямо на подворье усадьбы, что опять же намекало на то, что отец у меня далеко не бедный человек.

После службы и плотного завтрака мы с отцом в сопровождении десятка боевых холопов сразу отправились в Кремль.

Смешно, но, как выяснилось по прибытии, вызвал нас сюда не государь, хоть и сделали это по его велению. Оказалось, нам нужно было посетить какого-то непонятного мне дьяка, услышав о котором отец почему-то сразу посмурнел лицом. Объяснять, почему у него резко испортилось настроение, из-за кучи чужих ушей вокруг он не стал, но, улучив момент, шепнул, чтобы я ничему не удивлялся. И, мол, лучше будет, если вовсе буду молчать, что бы я там ни услышал.

Заинтриговал он меня таким своим поведением, и я даже с каким-то нетерпением шагал за отцом к этому дьяку.

Не знаю, почему так напрягался отец, но ничего страшного не случилось. Нужный нам человек сидел в плохо освещенной комнате в окружении пяти своих коллег. Он отреагировал на наше появление с каким-то даже равнодушием. Отцу он просто кивнул, не вставая, будто перед ним и не князь вовсе, а мне, переспросив, являюсь ли я Семеном Оболенским, сыном Василия Серебряного — Оболенского, и дождавшись утвердительного ответа, протянул два свитка, да при этом буркнул невнятно что-то типа «государь жалует…».

Пробормотал он что-то там настолько себе под нос, что я отчётливо услышал скрип зубов отца.

Дьяк, закончив это бормотание, несмотря на то, что сидел, как-то свысока на меня посмотрел и уже отчётливо произнес:

— Можешь идти. И смотри, служи верно.

Я, не совсем понимая, что происходит, на всякий случай кивнул и, развернувшись, последовал за отцом, который как-то стремительно шагнул на выход из этой комнаты.

Напоследок, уже в дверном проёме, я услышал, как тот же дьяк прошипел:

— Гордые какие, и не таких видывал…

Уже на улице, когда мы остались наедине, отец маленько пояснил, что происходит.

— Это, Семен, не что иное, как проявление недовольства государя. Только когда он гневается, провинившихся отправляют к Ваське Беспалому, который ненавидит всех людей без исключения. Плохо это, но ожидаемо. Смотри, что в свитках написано, это главное.

— Может, уже как вернёмся, посмотрим? — попытался я отсрочить… но отец, не дав договорить, перебил:

— Нет, давай здесь смотреть, если там что не так, сразу пойду к государю, потом поздно будет. А от Васьки любой гадости можно ждать.

«Ну, сразу так сразу», — подумал я и начал разворачивать первый свиток. Из написанного там следовало, что государь жалует меня княжеским титулом, и я теперь по праву должен зваться князем Оболенским, но почему-то не Серебрянным, как отец.

Батя, по-быстрому просмотрев текст, произнес:

— Здесь все хорошо, давай смотреть, что во втором.

Изучив текст второго свитка, я плотно задумался, потому что очень уж написанное походило на подставу.

В этом свитке было сказано, что государь жалует мне в вечное пользование земли в междуречье рек Дон и Воронеж с обозначением границ территорий теперь уже так называемой вотчины.

Вроде ничего такого, наградил, и хорошо, но два момента напрягли и заставляли нервничать не только меня, но и отца тоже.

Меня напрягло, что эти земли, считай, не принадлежат сейчас Московскому царству, и этим указом царь, по сути, сталкивает меня лбами с войском Донским, под руку которого я сам же и стараюсь привести эти территории, создавая там ещё одно казачье войско. Хрен его знает, как отнесутся казаки к появлению на теперь уже их землях этого мутного княжества, собственно, как и князя.

Отца же озаботило, напрягло и, похоже, в какой-то мере даже испугало вычитанное в этом свитке слово «удел».

Хрен знает, специально это сделано или по ошибке, но эти жалованные мне земли в этой грамоте два раза упоминались именно как удел.

Я, говоря по правде, особо не обратил на это внимания, а вот отец, как-то даже слегка побледнел и в сердцах произнес:

— Вот же крыса бумажная, так и знал, что без подлости не обойдётся.

Видя, что я не понимаю, о чем речь, отец тут же коротко объяснил:

— Согласно этому указу ты, сын, теперь переходишь в разряд удельных князей, а они давно уже не в чести. Вернее будет сказать, что уже очень давно великие князья стараются упразднить эти удельные княжества, и тому есть много причин, о которых я расскажу как-нибудь потом. Сейчас же, как я и думал, мне нужно идти к государю и пытаться по горячему исправить это недоразумение, а то быть беде.

— Подожди, отец. Скажи, чего плохого в том, чтобы быть удельным князем, раз уж я все равно угодил в немилость? Как по мне, разницы теперь никакой.

— Не в названии дело, сын — отец как-то тяжело вздохнул, чуть подумал и продолжил: — Все князья у нас, в том числе и мы с тобой, так или иначе ведём свой род от одного корня с государем, а это значит, что мы с царем пусть дальняя, но родня. Удельные княжества уже давно начали упразднять — не потому что они по сути своей живут по своим законам, как хочется тому или иному князю, а из-за наследственности. Если государь после своей смерти не оставит наследника, удельные князья будут иметь больше прав на престол, чем ближайшие родственники государя. Там с этим престолонаследованием все сложно, но уже сама возможность стать наследником ставит тебя под удар. Сам подумай, как к этому отнесутся другие князья и родня государя, они же на любую подлость пойдут, чтобы устранить подобную, по их мнению, несправедливость. Поэтому и нужно сейчас идти к государю и пытаться исправить это недоразумение.

Отец говорил, а меня почему-то волновал сейчас другой вопрос, который я ему и задал, уловив паузу в его речи:

— Скажи, а удельные князья могут чеканить свою монету?

Отец странно на меня посмотрел, но ответил:

— Точно не скажу. То, что могут иметь свою казну, не подконтрольную великому князю, ну или царю, это и так понятно, а вот насчёт того, можно ли им чеканить свои деньги, я не знаю. А зачем тебе это знать?

— Отец, я не верю, что подобная оговорка в грамоте случилась без ведома царя, а значит, ему это для чего-то нужно. Я думаю, что твоё обращение к нему с просьбой исправить недоразумение ни к чему не приведёт, а раз так, нужно выжать из этого всё возможное. Учитывая, что княжество у меня расположено в диком поле на слабо заселенных землях, а помощи в его становлении от Москвы не будет, мне очень не помешало бы получить возможность чеканить свои деньги. Из-за немилости царя и отношения ко мне его помощников, я думаю, нужно попробовать получить разрешение на чеканку, тем более что есть на что сослаться в желании иметь свои деньги. Наверняка государь скажет, что это ошибка дьяка, и он теперь не может это исправить, чтобы не потерять лицо, вот и нужно на этом сыграть и попросить у него разрешение чеканить свою монету, раз уж местные дьяки могут ТАК ошибаться.

Отец выслушал меня, не перебивая и при этом о чем-то напряженно размышляя, а когда я закончил говорить, он как-то вкрадчиво спросил:

— Семен, ты хоть понимаешь, о чем просишь и чем это может закончиться?

— Отец, а ты правда думаешь, что может быть хуже, чем уже есть? Ведь меня уже поставили в такое положение, что хуже быть не может, так чего тогда мне бояться? Я ведь не прошу тебя просить это разрешение сразу, можно ведь задать вопрос уже после того, как государь откажется что-то менять в грамоте, ведь тогда уже нечего будет терять.

— Далась тебе эта чеканка, — с какой-то досадой произнес отец и надолго задумался. Я не мешал ему размышлять, занимаясь тем же.

Без малейшего понятия, что задумал Иван Грозный, но конкретно этот ход мне сейчас на руку. Если получится объясниться и договориться с казаками, для меня, по сути, ничего не изменится, только появится больше возможностей для работы непосредственно на территории Московского царства.

Для любого другого московского князя этот удел был бы сравни приговору, для меня же, учитывая, что я плюсом ко всему казак и жить буду на землях войска Донского, — это дополнительные возможности. Для других чем дальше от престола, тем хуже, для меня же все с точностью до наоборот.

Мне бы выгадать десяток спокойных лет развития, а потом можно будет посмотреть, какая лягуха в этом болоте самая крикливая.