Василий Седой – Кровь не вода 4 (страница 15)

Естественно, торговать добычей мы и не подумали. Мало того что нормальную цену здесь сейчас не получить, так и большая часть этой добычи нам самим пригодится. Ведь на новом необжитом месте нам все это взять будет попросту неоткуда, а значит, гораздо разумнее будет везти все к себе.

Учитывая тот факт, что помимо товара нас ещё щедро одарили серебром и даже увесистым кошелем с золотыми монетами, можно сказать, что поход выдался вполне прибыльным и, по мнению казаков, очень удачным, что не могло не радовать.

Другое дело — ситуация с переселенцами. Освобожденный из татарского плена народ совершенно не торопился соглашаться на переселение и рвался попасть обратно на Русь, домой. Как ни уговаривали, какими благами ни обещали одарить, а сманить поначалу получилось всего пару сотен человек, да и то — большинство были женщины, родившие в плену детей. Вот они, вполне понимающие, что дома им мало что светит, и подкупленные обещаниями обрести мужей, вполне охотно шли на контакт и по большей части соглашались на переезд.

Правда, совсем уж мы свою переселенческую программу не провалили. Просто те, кто уходил домой на Русь, шли практически с пустыми руками, говоря проще, они возвращались домой нищими, а вот с согласившимися переселиться к нам ситуация была совершенно другой.

Нашим переселенцам по велению государя на каждую пару человек выдавалось по телеге с двумя лошадьми и кое-какой сельхозинвентарь, а от нас кое-чего перепадало в виде разнообразной одежды, посуды, некоторых металлических изделий типа топоров, пил и всяких сковородок с котелками.

В общем, наши переселенцы на фоне своих товарищей по несчастью выглядели богачами, и это заставило задуматься некоторых бывших пленников, дружащих с головой. Сначала робко, а потом и довольно-таки бойко народ начал уточнять детали и условия переселения, а потом и соглашаться потихоньку на переезд. В итоге люди начали мало-помалу прибывать, а мы, чтобы подстегнуть сомневающихся, пользуясь тем, что добычи в Казани было взято реально много, и цены на многие нужные переселенцам товары рухнули, принялись скупать все, что только можно, и комплектовать своих людей всем необходимым ещё лучше. Что говорить, если людей, согласившихся на переезд, мы даже некоторой живностью обеспечили по полной программе.

По крайней мере, теперь за каждой телегой было закреплено по корове, на некоторых телегах появились клетки с курами, а сформированый переселенческий обоз ушёл в сопровождении приличной отары овец.

В итоге нам удалось оторвать у Казани более полутысячи человек. Некоторые из них нашли себе пару и переезжали уже, можно сказать, семьями. Довольно обеспеченными семьями.

Кстати сказать, наш обоз под руководством Нечая уходил вместе с переселенцами без меня. Я вместе с полутора десятком тяжелораненых казаков, которых пока из-за ранений нельзя перемещать, и под охраной десяти относительно здоровых бойцов пока остался возле Казани. Когда станем пригодными к транспортировке, тогда и отправимся домой через Москву, где меня будет ждать отец. Он, кстати, порывался остаться рядом, но дела не позволили, всё-таки он командует довольно значительным воинским контингентом, а значит, не волен распоряжаться собой так, как ему бы хотелось. Ему поневоле пришлось вести подчинённые ему полки обратно на территорию Московского царства, и откреститься от этой участи он не смог, хоть и пытался.

Единственное, что он сделал перед возвращением домой, — это оставил для моей охраны и последующего сопровождения сотню воинов из своих личных боевых холопов и три струга, на которых мне нужно будет идти до Москвы. А ещё организовал уход за мной и моими ранеными казаками, наняв для этого из числа освобожденных пленниц пяток женщин.

Сказать по правде, из-за его вечной занятости нам с ним и поговорить толком было некогда, только лишь перед самым его отбытием он смог выкроить пару часов для общения.

Разговор получился вроде как бы по душам, но послевкусие осталось неоднозначным. Возможно, будь он мне родным человеком, я воспринял бы его объяснения с доводами и раскаяниями по поводу того, как он поступил с бабушкой, мамой и Семеном, так, как он этого хотел, но я, по сути, посторонний человек и судил со своей колокольни.

Нет, я не стал ничего высказывать ему по этому поводу или тем более упрекать в содеянном, как и успокаивать типа «было и прошло», лишнее это, как по мне. Просто слушал молча, параллельно размышляя о всяком разном, и отец в какой-то момент понял, что его слова для меня мало что значат. Он сначала замолчал, выдержал длинную паузу, а потом как-то тяжело вздохнул и, отвернувшись в сторону, негромко произнес:

— Понимаю, что для тебя сказанное мной — только слова и ничего более. Как я понимаю, веры мне у тебя нет, но я хочу, чтобы ты знал: я всегда буду на твоей стороне и помогать буду чем смогу.

С этими словами он, как-то сгорбившись, ушёл, а я принялся размышлять над бренностью бытия и задаваться вопросом «а что, собственно, я себя так веду, будто и правда ребёнок обиженный?»

Нет, на самом деле мне действительно обидно за Семена, в тело которого я угодил, но не до такой же степени, чтобы портить отношения с человеком, переживающим за своего сына. Опять же, как я уже сказал, я не имею никакого морального права судить поступки этого осознающего свою вину отца, так какого хрена я ТАК себя повёл?

Странно. Понимая все и осознавая, я при этом почему-то ничего с собой поделать не мог. Дулся и правда как дите малое и сам же от этого страдал. Сюрреализм какой-то.

Неизвестно, до чего додумался бы и что надумал, но работа отвлекла.

Несмотря на то, что вставать мне было рано, и я оставался прикованным к постели, пришлось вникать в дела, связанные с формированием переселенческого обоза, решать уйму разнообразных вопросов и даже ломать голову над порядком движения этого самого обоза.

В общем, грустить и думать об отце было некогда, и это хорошо, а ещё лучше стало, когда он отбыл в свою Москву, и раздражитель, что называется, исчез.

Смешно, но с отъездом отца и моих казаков выздоровление вдруг пошло семимильными шагами. Казалось, организму надоело хворать, и он будто от спячки очнулся, стремительно приводя себя в порядок.

Мне даже в голову невольная мысль пришла на тему актуальности поговорки, что все болезни от нервов. Иначе объяснить происходящее сложно.

Как бы там ни было, а уже через неделю после расставания с отцом я вполне уверенно стоял на ногах. Не бегал, ходил медленно, как улитка, но сам, без посторонней помощи, и, главное, раны почти затянулись и беспокоили не то чтобы сильно.

Будто желая поддержать меня в стремлении побыстрее выздороветь, начали мало-помалу приходить в себя и тяжело раненые соратники, благодаря чему у меня появилась надежда всё-таки успеть уйти в Москву водой.

На самом деле изначально отец, оставляя здесь струги, сам слабо верил, что я встану на ноги до начала морозов, и предусмотрел возможность путешествовать зимой. По крайней мере, договорился с оставшимся здесь за главного воеводой, что тот при необходимости поможет нам снарядить обоз и обеспечит всем необходимым, но это не пригодилось.

Ещё через неделю, ближе к концу октября, я решился отправиться в путь.

На самом деле риск не успеть добраться до цели до морозов и застрять в пути где-нибудь в самом неподходящем месте был, но и шансы успеть были немалые, поэтому я решил отправиться в путь, тем более, что причина уйти как можно скорее нарисовалась, откуда не ждал.

В какой-то момент, когда я начал более-менее уверенно стоять на ногах, мне захотелось посетить и посмотреть Казань, а то стыдно сказать: в осаде вроде как, пусть и косвенно, участвовал, а города в принципе не видел.

В общем, во время этой прогулки верхами в сопровождении отряда отцовских боевых холопов под копыта лошади, на которой я передвигался, неожиданно кинулся молодой одоспешенный воин. Не кинулся, тут я малость утрирую, а вышел наперерез и, остановившись перед мордой лошади, согнулся в глубоком поклоне.

Сопровождающие меня воины тут же попытались оградить меня от этого человека, но я не позволил, велев им умерить прыть, и спросил этого, судя по всему воина, чего ему надо и зачем он лезет под копыта лошади. От его ответа я слегка потерялся и завис.

Оказывается, этот воин участвовал в нападении на наш обоз, во время отражения которого я был ранен. Он командовал сотней бойцов и сейчас, увидев меня, просил взять его вместе с подчиненными ему людьми на службу.

Для него якобы будет большой честью служить под началом такого славного военачальника, как я, и он сам лично был свидетелем, как я дрался с несопоставимо более сильным противником и выстоял там, где выжить, по его мнению, было невозможно.

В общем, этот, по сути, молодой ещё парень пел мне дифирамбы, смотрел на меня взором горящим и обещал, что служить будет не на страх, а на совесть.

Говоря по правде, я настолько охренел от такого захода, что в первое мгновение реально растерялся. Только спустя какое-то время пришел в себя и начал задавать вопросы, что, как и, главное, почему.

Оказывается, этот, как выяснилось, княжич по имени Азат Сафарбей не хочет служить, дословно, «предателям» и в связи с гибелью непосредственного начальства ищет себе нового сюзерена. Под рукой у этого юноши находится старинный, но слегка захиревший род, а говоря попросту, большая сотня воинов и около полутысячи некомбатантов, ремесленников, пастухов, женщин и детей.