Василий Седой – Ходок (страница 5)

Сам здоровяк здесь служит санитаром, зовут его Прохор. Службой он очень доволен, даже несмотря на боязнь крови. Бывает так, что человек с виду сильный и уверенный в себе, теряется, когда видит чужую кровь. Вот Прохор и оказался из таких. Попал он в госпиталь не сразу. Сначала служил в пехоте и даже награжден медалью. Сюда его привезли серьезно раненым. Профессор только чудом смог вытащить его с того света.

Случай вообще оказался уникальным. Пуля попала в живот, и доктор удалил часть желудка. Даже в моё время не факт, что Прохор выжил бы. Ему повезло дважды. Он получил ранение на голодный желудок, два дня до этого не ел. Все произошло рядом с госпиталем, и Прохор очень быстро попал под нож хирурга.

Из-за этого ранения служить в обычной пехоте он никак не мог, поэтому его и оставили при госпитале. Теперь он вынужден кушать понемножку, но часто. Получается, что лучше места, чем здесь, ему не найти. Даже дома, по его словам, он не смог бы придерживаться требуемого режима, поэтому воспринимает свою службу, как дар небес. А на профессора, вообще, готов молиться.

Разговор меня сильно утомил. Наверное, поэтому я очень быстро уснул.

В этот раз меня разбудили. Это сделала красота неземная, которая притащила какие-то порошки, и заставила их выпить. Почему-то мне даже не хотелось шутить. Таким слабым я себя чувствовал. Не добавляла настроения и ломота, начавшаяся по всему телу. Я только и успел подумать, прежде чем снова уснул:

— Мне сейчас только температуры и не хватает.

Проснулся я ночью. Голова болела, но уже терпимо. Мочевой пузырь орал благим матом.

Аккуратно, стараясь все делать плавно, я встал на ноги. Голова, хоть и слегка кружилась, но передвигаться я мог. Поэтому накинул сверху на полностью обнажённое тело простынь на манер древнеримской тоги. Одел суконные тапки слоновьего размера, обнаруженные рядом с кроватью, и стараясь не делать резких движений, отправился искать туалет.

Но далеко не ушёл. Как только открыл дверь и ступил в коридор, был перехвачен, обруган и возвращен в палату невысокой пухлой женщиной со злым не выспавшимся лицом. Точно не знаю, кем она тут подрабатывает, но вела она себя со мной, как старшина с новобранцем.

Построила, притащила поганое ведро и спокойно наблюдала, как я справляюсь со своими делами. Предварительно предупредила, что если я промахнусь, то до утра буду драить полы, стоя на карачках.

Будь я помоложе, наверное, не смог бы сделать свои дела. А так справился с горем пополам. Я понимаю, что ей пофиг, но могла бы и отвернуться. Не все же такие толстокожие, как я. По этому поводу сделал ей замечание. Она даже опешила от моего высказывания, но не стала нагнетать. Пробурчала что-то невразумительное, типа:

— Распоясались тут без меня.

Схватила ведро и удалилась, велев мне ложиться спать.

Лёг. Как тут не лечь? Только, похоже, уже выспался, сон совсем не шёл. Вместо этого навалились невеселые мысли о семье. Как они там будут без меня? Дети уже взрослые, и жена справится, но с этими непонятными кластерами фиг его знает, что там сейчас происходит. Да и добренькие инопланетяне напрягают. Хотели бы реально помочь, передавили бы зажравшихся уродов, решивших устроить армагеддон планетарного масштаба. Да и дело с концом. Так нет же, непонятные кластеры придумали, право на жизнь нужно заработать, фигня какая-то. А если не получится эти кластеры объединить? Что тогда, уничтожат все население планеты? Тогда нафиг надо было спасать от ядерной войны? И сами бы справились. Уж в уничтожении всего живого на планете, в случае подобной войны, сомнений не возникает. Странно все и стремно. С этой мыслью я уснул.

Утром проснулся ни свет — ни заря, в хорошем настроении и с уже слабо болевшей головой. Даже слегка удивился от скорости выздоровления. Был случай, когда сотрясение схлопотал. Но даже тогда гораздо дольше и тяжелее отходил. Может быть, действительно, местный профессор слово какое-то знает, из-за чего у него пациенты быстрее выздоравливают?

Как бы там ни было, а чувствовал я себя действительно сносно. Порадовало то, что организм буквально требовал его накормить. Кушать хотелось, как после великого поста, сидя за богато накрытым столом, в преддверии трапезы.

Пришлось долго терпеть. В какой-то момент я даже не выдержал, решил немного пройтись и ознакомиться с госпиталем. Да и выяснить судьбу моих вещей тоже не помешает. Как-то неуютно я чувствую себя голышом.

Я понимаю, конечно, что сейчас мне желательно лежать и, как можно меньше, двигаться. Но чувствовал я себя более-менее нормально, поэтому решил рискнуть.

Только открыл дверь, как тут же нос к носу столкнулся с уже, можно сказать, знакомой пышечкой, у которой было не выспавшееся, злое лицо. Я слегка опешил от этой встречи, успев при этом подумать:

— Она здесь специально меня караулит!

Тётка не растерялась, рявкнула хорошо поставленным командирским голосом так, что я чуть не подпрыгнул от испуга.

— Куда собрался, сморчок? Ну-ка, быстро в постель!

Дождавшись, пока я зайду в палату, проревела:

— Прохор, ну-ка присмотри за этим живчиком.

Через пару секунд в комнате материализовался Прохор. Он вошёл сюда чуть ли не строевым шагом и прошептал:

— Вы бы не злили Марью Ивановну, а то всем будет плохо.

Не знаю почему, но я тоже в свою очередь прошептал:

— А кто она такая?

Прохор с опаской покосился на дверь и также тихо прошептал:

— Сестра милосердия, но страсть какая строгая.

Меня начал душить смех. Два здоровых мужика перешептываются, боясь разозлить полутораметровую толстенькую тётку.

Прохор, как будто прочитав мои мысли, опять прошептал:

— Если разозлится, укол поставит. Как штыком засадит, пару дней сидеть не сможешь.

Аргумент, нечего сказать. Такую, действительно, злить не стоит, чревато.

Все время до самого завтрака мы провели в разговорах. И чем больше из Прохора лилось информации, тем сильнее было моё охренение от происходящего.

Он бесхитростно рассказал мне во всех подробностях о планах командования, чуть ли не на год вперёд. По памяти перечислил все части, задействованные на данном театре боевых действий, и подробно охарактеризовал более-менее значимых командиров подразделений.

На вопрос, откуда он все это знает, с недоумением на меня посмотрел и ответил:

— Да это все знают. От кого тут прятаться? Тут же все свои.

Этим высказыванием он прибил меня напрочь. И что обидно, смысла объяснять ему о наличии какой-либо секретности нет от слова вообще. Мало того, что не поймёт, так ещё может и обидеться.

Сделал себе заметку о подобном отношении местных к секретной информации и постарался перевести разговор на другую тему. Все, что мне было надо, я узнал, поэтому и принял такое решение. Просто поинтересовался, не знает ли он, что стало с моими вещами.

Оказывается, знает. Притом, все. Более того, при этом вопросе он оживился. Сам, отчаянно стесняясь, спросил, а что за странные панталоны на мне были одеты вместо подштанников. Он подслушал, что местные бабы очень заинтересовались подобным одеянием, когда занимались стиркой.

Я даже поперхнулся от такого вопроса и не удержался от шутки. Есть у меня вредная привычка — шутить, где надо и не надо. Из-за этого я немало настрадался по жизни, а избавиться от этой напасти так и не смог. Главное, что зачастую эти мои шутки получались не к месту, и не всегда смешными для окружающих. Но мне казалось, что у меня неплохо получалось. Вот и возникало иногда непонимание, которое, как известно, до добра не доводит. Сейчас тоже. Вместо того, чтобы спустить на тормозах, и ответить обтекаемо, я начал объяснения во всех подробностях.

— Понимаешь, Прохор, эти, как ты выразился, панталоны, называются трусы. И сделаны они специально в виде плавок. Ты же видел свои яички?

Дождавшись от него подтверждающего кивка, продолжил:

— А раз видел, значит, понимаешь, что они находятся в своеобразном мешочке из шкуры?

Прохор, очень внимательно меня слушавший, подтверждающие кивнул. А я вошёл в раж и вещал не хуже какого-нибудь профессора на лекции.

— С прожитыми годами эта шкурка растягивается, и бывают случаи, когда яички опускаются до самых колен. Такие трусы, поддерживая яички, не позволяют свершиться подобному непотребству.

У Прохора после моих слов глаза стали квадратными, а из горла вырвался непроизвольный недоверчивый возглас:

— Иди ты! Это ж вона чё!

После его возгласа я потух и скрутился калачиком от накрывшего меня безудержного хохота.

Даже усилившаяся головная боль не смогла меня успокоить. А, глядя на непонимающее лицо этого большого ребёнка, я заливался ещё больше. Даже задыхаться начал от избытка чувств.

На этот ржач (а по-другому его назвать сложно) тут же заглянула Марья Ивановна. Своим командирским голосом она спросила, что здесь происходит.

Прохор встал по стойке «смирно», и не задумываясь ни на секунду, бодрым голосом отчеканил ей, будто командиру во время строевого смотра:

— Обсуждаем возможность спасения мужицких яиц от провисания путем применения специального снаряжения.

Я от такого ответа даже смеяться перестал на секунду. А потом потух и, как потом сказал Прохор, даже синеть начал. Никогда до этого я так не смеялся. После этого случая реально поверил, что от смеха можно умереть.

Спасла меня от нелепой смерти опытная Марья Ивановна. Она просто взяла графин с водой, стоящий на столе в углу комнаты, и вылила эту воду мне на голову.