Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 290)
Корчеватели, то есть наукообразные статьи, написанные трикстерами, а то и программами-диссертантами, попадаются то в одном, то в другом вроде бы солидном журнале. Надо же, удивляются потом, явную чушь — а опубликовали. Куда рецензенты смотрят?
А туда и смотрят. Проделайте эксперимент: возьмите научные журналы по тому разделу науки, в котором вы если не кандидат, то специалист, но журналы полувековой давности. Увидите много интересного. Особенно в медицине, но и в других науках тоже. В частности, увидите то, что ряд статей — заведомая бессмыслица, ритуальное письменное действо, не несущее в себе ни крупицы новых знаний. И старых тоже. Тут, конечно, важно и определение термина «наука». Помните, как у Станислава Лема?
Пишут статьи, вскрывают, разоблачают крамолы, а потом вдруг выясняется, что кибернетика вовсе не лженаука, генетика — не поганая выдумка оголтелых мракобесов, а научный коммунизм из единственно верного учения вдруг становится не пойми чем. И что? Лишили докторов и профессоров научного коммунизма, политэкономии социализма и мичуринской агробиологии степеней и званий? Назвали сумму нанесённого ущерба? Сорвали чёрну шапку с буйных, но недостойных голов?
Ну, реформа Академии, что ж с того? В провинции отношение к ней такое же, как к перемене обивки на креслах в Госдуме. Нам бы ваши заботы. И говорят это не обыватели в очередях за загранпаспортом, а доценты с кандидатами и даже доктора с профессорами. Медицинских и сельскохозяйственных академиков уравняют шапочками с академиками общероссийского масштаба — разве плохо? Медицина и сельское хозяйство — да на них мир стоит. А кто будет Главным Управдомом Академии — да какое до этого дело науке? Лишь бы в батареях было тепло, в розетках — электричество, а в кранах — вода. Вот так, примитивно донельзя, судит провинциальный люд о реформе РАН. Неправильно судит, не понимает глубины задачи, близкой, да и далёкой перспективы? А РАН много ли тревожится о судьбах Черноземья? Может, ночами не спит, а днями митингует за или против разработки никелевого месторождения посреди знаменитых чернозёмов?
Нет уж. И местнические споры, и споры хозяйственных субъектов, и даже передел собственности к той науке, которая видится в прекрасном далёко, отношение имеют самое косвенное.
И стал я потихоньку науку деперсонифицировать. Отделять институт поиска, выработки и систематизации знаний от зданий, учреждений, организаций. И даже от людей в шапочках и без них. То есть не то чтобы отделять начисто, совсем. Скорее не отождествлять. Люди приходят и уходят, организации переименовываются, а Земля продолжает притягивать яблоки.
И никуда яблокам не деться.
Новая ниша рекламы: спешите делать добро!{427}
Странный сон я увидел на днях. То есть сам сон вполне рядовой, про трудовые будни российского врача, но каждые десять минут он перебивался рекламой. А реклама ничего себе так. Помню, мыло рекламировали для шпионов: мол, тот, кто регулярно моет руки этим мылом, никогда не оставляет отпечатков пальцев, а потому может работать без перчаток. Практично, удобно — и микробов тоже убивает.
Другой бы смолчал: сами знаете, как относятся к тем, кому в голову транслируют видения инопланетяне, госбезопасность, вредные соседи или вот рекламные агентства. А я делюсь, уповая на то, что писательский сон не обязательно включать в историю болезни. Писатели — они такие… со странностями, но практически безвредные. Особенно фантасты. Однако проснулся, подумал и понял: какие перспективы открываются, какие рынки! Включать рекламу в сновидения граждан — это посильнее «Девушки и Смерти» товарища Горького! Думается мне, данная идея воплотится в данную же реальность прежде, чем в данной реальности человек высадится на Марс. Потому что выгода от рекламы в сновидениях колоссальна, а на что способна человеческая мысль ради трехсот процентов прибыли, известно давно. Это от Марса выгода неочевидна, а от рекламы добра — в смысле материальной выгоды — завались! Вёдрами собирать можно, мешками!
Хотя, конечно, не всё следует измерять коммерческой прибылью. В палате мер и весов есть и другие эталоны. Государства ведь можно и так делить — на государства коммерции и государства власти. В чистом виде ни те ни другие, вероятно, не существуют, но в коммерческом государстве во власть идут ради того, чтобы набить мошну (правящему классу, инициативной группе, наконец, а правильнее — сначала себе любимому), а в государстве власти деньги третьестепенны, главное — возможность принимать и отменять законы, казнить и миловать, объявлять или прекращать войны, как получится. Обладая подобной властью, на костюмы, парфюмы и даже женщин внимание человек из громовержцев-олимпийцев обращает незначительное. Чуть-чуть. На ходу перекусил — и довольно. Побежал дальше вершить судьбы леса и щепок. А деньги… что деньги? Деньгами власть не заменишь. Десять лет без права переписки не хочешь? Значит, через не хочу получишь. С конфискацией, само собой. И где твои двадцать два заграничных костюма и сто двенадцать пар шёлковых носков, гражданин Ягода? Что носки, девятнадцать револьверов зря пропали…
Символом несокрушимости, главного стержня, духовной скрепы Советского Союза я выбрал бы не танк, не межконтинентальную ракету, даже не ватную телогрейку. На почётное место я бы поставил репродуктор проводного радио. Можно из девяностых годов, в виде расписной доски, а лучше бы простенький, из тридцатых: чёрная тарелка, и ничего лишнего.
Один народ, одно радио, одна идея. И радио, стоящее в центре, — хребет. Та самая скрепа, которой сегодня отчаянно не хватает.
Ну да, газеты. Пресса как главный проводник политики партии. Не чтение от скуки. Но у газет был недостаток: их было много. Я выписываю «Гудок», сосед справа — «Известия», сосед слева — «Пионерскую правду». Тулово, ясно, у газет одно, но головы разные, что допускает разномыслие в принципе. Пусть не политическое, а только вкусовое: кому нравятся огурцы («Сельская жизнь»), а кому — игра в лапту («Советский спорт»). Нехорошо. Причина газетной разноголосицы — приверженность традиции. Привыкли с буржуазных времён к тому, что газет должно быть несколько. Помните, как писал о газетах Чапек?
К тому же немало людей власти и сами не прочь были иметь «свою» газету (не в буржуазно-читательском смысле), и детей хотели пристроить по линии властителей дум, вот и получилась с виду мощнейшая машина агитпропа, а посмотришь в волшебные очки — гидра гидрой! А гидры, известно, рано или поздно да отплатят за тепло и ласку.
Главная ошибка советской власти, на мой взгляд, и состояла в том, что требовали политического единства, но допускали разномыслия в пустяках — в покрое одежды, в цвете губной помады, в высоте каблука. Недооценили коммерческого потенциала разновкусья. Для единства народа разнообразие в моделях обуви столь же опасно, сколь и разнообразие политических течений. Даже ещё опасней: политикой занимается куда меньше людей, нежели хождением по улицам в обутом виде, особенно при недоступности личных автомобилей. Нужно было держать линию: газета — только «Правда», колбаса — только «Чайная», пиво — только «Жигулевское», одеколон — только «Тройной», одежда — только форменная… и так далее. А сырокопчёная колбаса, коньяк «Арарат» и кальсоны шелковые, заграничные, сорок три единицы, — исключительно дома, при зашторенных окнах, по особому списку для особо ценных людей, живущих в особых поселениях. Каждые три года список пересматривать. Кого нужно — вносить, кого нужно — выносить. С конфискацией, разумеется.
С радио — иное. Радио пошло в массы аккурат при советской власти. И поначалу дело делалось замечательное. Радио требованию единомыслия соответствовало полностью. Одно на всех, оно приводило народ к единому знаменателю. Или числителю. С утра до полуночи бормотало оно в коммунальном жилищном пространстве, и слушай его, не слушай — одно. Уж если капля и камень точит, то каково мозгам? Богатый — плохо, вещизм — опасная болезнь, Запад — расположение разлагающегося Ада, интеллигенция — прослойка, пролетарий — гегемон.