Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 280)
Легко сказать «благородная нищета», а вот попробуй показать благородную нищету. Разруху, неуют, злобу, уныние, отчаяние, тупое равнодушие, жалость к себе показать легко, а с благородством — туго. Идти по стопам критического реализма, демонстрировать жизнь во всей её неприглядности? А кому, собственно говоря, демонстрировать? Кому это нужно? За демонстрации нынче не хвалят. И без того всякий видит и валяющихся на асфальте бомжей, то ли пьяных, то ли мёртвых, и сизый от выхлопных газов воздух, и крыс, шмыгающих по двору. Как же так получается: у одних на снимках — кущи небесные и красавцы с красавицами, а у меня, как ни бьюсь, одни трущобы и утомлённые, поношенные лица? Наверное, я плохо фотографирую. Разве можно хорошо фотографировать аппаратом, который презрительно называют «мыльницей»? А вот если я куплю аппарат дорогой, со светлым объективом, с большой матрицей, то качество снимков сразу улучшится. Нет, я не просто куплю, я и учебник прочитаю, и на дистанционные курсы креативных фотографов запишусь.
Ведь и петух из кучи навоза жемчужные зерна достаёт, неужто я глупее петуха? Или мало вокруг навоза? И поэты, большие поэты, прямо признаются, что великие стихи растут из сора и дряни! Если у волшебников есть волшебные палочки, то у фотографа имеются фотокамеры. Палочка палочке рознь — и камера камере тоже. И когда я с помощью хорошей камеры научусь делать красивые фотографии (начав со щеночков и цветочков, но имея целью украшение родной Гвазды в целом), то и реальность подтянется и станет соответствовать. Тем самым я изменю мир. Ведь и писатели, и художники, и изобретатели в душе тоже хотят преображения мира, но роман писать долго, а фотографировать — навёл да кнопку нажал. И в Сеть. Тут же какой-нибудь житель Сиднея или Монако, глядя на мои фотографии, порадуется и за меня, и за всех моих земляков. А вдруг выйдет ещё проще: загляну в видоискатель дорогой камеры — и передо мной во всей материальной красе предстанут Килиманджаро, Монмартр и фьорд Сёгне?
Правда, реальность запросто не сдастся, ведь и сейчас она по мере возможностей портит мои снимки, а возможностей у неё много.
Вот когда новый фотик куплю, ужо тогда поборемся!
Унесённые в океан: судьба летающих людей как опыт естественного и социального отбора{415}
В школьные дни прочитал я в популярной брошюре, посвященной теории Чарльза Дарвина, о том, что не давало мне покоя долгие годы, да и сейчас не даёт. О мухах.
Во время путешествия на «Бигле» Дарвин заметил, что на маленьких островах мухи не летают. И захотели бы — не могли, потому что крылышки у них крошечные, рудиментарные. Дарвин пришел к выводу, что это следствие естественного отбора. Поначалу островные мухи были схожи с материковыми, по крайней мере в области полёта. Но над островом частенько гулял сильный ветер, и мух, особенно тех, что летали высоко, выдувало в океан, где они и гибли безвозвратно. За ними сгинули и мухи среднего полёта, да и низколетающие тоже терпели урон. Год за годом, буря за бурей, ураган за ураганом — и вот на островах остались только те мухи, которые не летали вовсе. Перешли де-факто (если не де-юре) в разряд ползающих насекомых. Крылышки-рудименты — вроде шпаг у гоголевских чиновников в «Ревизоре». Принадлежность парадной формы, но практического применения не находят.
Меня, конечно, интересовали не мухи в чистом виде. Что мухи? По мне, так пусть и совсем бы их не было (хотя уверен, что специалисты способны сразу перечислить дюжину доводов в пользу мух вообще и ползающих в частности, к тому же природа неантропоцентрична). Я стал думать о людях. С ними-то как обстоит дело в процессе эволюции? Конечно, Россия не крохотный островок, но географические размеры и размеры социальные не обязательно равновелики. На социальной карте Россия долгое время оставалась страной, в которой границы дозволенного определены строго, и границы эти были тесны. Взял влево — вольнодумец, взял вправо — обскурант, поднялся чуть выше предписанного коридора — на булавку и в коробочку, под стекло. Иногда с правом переписки, иногда — без. Нет, вероятно, сажать в тюрьму за опоздание на работу в конкретных исторических условиях было необходимо, действие это исполнено высшим смыслом, сажали для блага будущих поколений… Однако тесно-то как душе.
Недавно перечитывал письма Бестужева-Марлинского к братьям Полевым, и дарвиновская теория вспомнилась опять.
Бестужев-Марлинский — сын Александра Федосеевича Бестужева, верного слуги царя и Отечества и на поле брани, и в мирной жизни. Уйдя после тяжёлого ранения в отставку, Бестужев-отец занялся «Санкт-Петербургским журналом», дотацию на который получал из казны, и, помимо прочего, опубликовал в нём свой «Трактат о воспитании». Сообразно приобретённым убеждениям он и воспитывал своих детей, а их было изрядно: до совершеннолетия дожили три дочери и пятеро сыновей.
Сыновья пошли по военной линии, служили успешно, но в роковой декабрь одна тысяча восемьсот двадцать пятого года четверо из пятерых оказались на стороне заговорщиков. Пятый был слишком молод, ещё учился (разумеется, в военном училище), и явных доказательств причастности его к декабристам следствие не нашло. Хотя искало усердно. Крепость, суд, Сибирь, из которой двоих затем перевели на Кавказ солдатами, а двоих оставили, пусть. Солдатами стали Пётр и Александр, а младшенький, Павел, был переведен на Кавказ из училища юнкером — на всякий случай. Жизнь была — как в «Трех мушкетерах», даже интереснее. Для читателя. Судьба то сводила братьев, то разводила их. Все трое проявили себя отменно: Пётр дослужился до унтер-офицера, Павел — до поручика, Александр же стал милостью государя прапорщиком (до декабря двадцать пятого года он был штабс-капитаном лейб-гвардейского драгунского полка).
Все Бестужевы были людьми незаурядными. Павел усовершенствовал пушечный прицел, Михаил изобрел бестужевскую двуколку и стенную азбуку (для перестукивания в тюрьмах), Николай – бестужевскую печь. Все братья брались за перо, писали очерки, рассказы, повести, романы. На литературном поприще самым талантливым среди них оказался Александр.
Он успел зарекомендовать себя до рокового декабря, публиковался в журналах, вместе с Рылеевым издавал альманах «Полярная Звезда». Но истинная слава, слава лучшего прозаического пера России, пришла к нему на Кавказе. А он её если и заметил, то плодов вкусить не успел. Да и возможности не имел — вкушать.
Нередко приходится слышать о трудностях творческой работы. Одно мешает, другое отвлекает, третье давит, четвёртое сбивает. Квартирный вопрос, отсутствие денег, шум за стеной, комары и мухи… Всех помех и не перечесть. Я и сам не прочь пожаловаться куда-нибудь, но не верю в действенность подобных жалоб. Главная помеха — отсутствие творческой энергии, а её, энергию, в аптеке не купишь. Хотя некоторые и пытаются. Но вот появляется Александр Бестужев. Солдат, и солдатчина для него не синекура. Никаких поблажек. Служит всерьез. А солдатская служба — дело трудное. Придирки начальников и командиров, не только из врожденной зловредности последних, но и чтобы наверху знали: потачки государственным преступникам здесь нет. И не будет. Брат Пётр от такого отношения сходит с ума.
А брат Александр пишет. На Кавказе написаны и «Страшное гадание», и «Аммалат-Бек», и «Фрегат “Надежда”». Публиковаться под собственной фамилией нельзя, приходится брать литературный псевдоним «Марлинский», который навечно стал частью фамилии.
Рукописи рвут из рук, за публикации платят недурно, но нужно помогать братьям. Писать приходится буквально на коленке, в перерыве между походами. И какими походами!
Из письма от 12 марта 1835 года:
Чем не спецназ?
А в столицах Марлинский считается романтиком. Писателем, оторванным от жизни, выдумщиком, сочинителем бурных страстей и роковых возвышенных героев. Правда, в тридцатые годы девятнадцатого века подобные определения не ставили на писателе крест, скорее наоборот: люди стремились к высокому и романтическому, к туману и запахам тайги. Во все времена стремятся, в иные явно, а в другие тайно: бывают времена, когда романтиком слыть нехорошо, романтизм-де для наивных подростков и тех, кто остаётся таковым до старости. Но в первой половине девятнадцатого века романтических чувств не стыдятся, и Марлинский у читателей и у книгопродавцев пребывал в фаворе. Его читали, ему подражали. Влияние Марлинского можно заметить в текстах Пушкина, Лермонтова, Гончарова, даже Льва Толстого. Последний был скорее анти-Марлинским, но для отталкивания от чьих-то идей нужно, чтобы эти идеи были — и составляли прочную массу.