Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 194)
Но если с нотами я не дружу и сохраняю иллюзии, то с буквами на короткой ноге. И порой запишешь среди ночи четверостишие, сюжет, или просто остроумную фразу, и ложишься обратно в кровать – эх, какой я молодец. А на дневную голову, после чашки крепкого чаю думаешь: что за чушь? И рифмы нет, и смысл убогий. Ломаю голову час-другой, и постепенно доходит: во сне я глупею. Снижаю стандарты. И такое состояние продолжается некоторое время после пробуждения. Потому довольно простенький стишок кажется мне полным глубинного смысла, а нелепый сюжетный ход представляется оригинальным и потрясающим.
Вот, собственно, почему и гипнопедия не получила широкого распространения. Голова не та. Себе-то кажется гениальной, а на деле – не очень. Логика спит, усердие спит, трудолюбие спит, смежные дисциплины спят. Какая тут учёба!
И дрёмоскопы с онирофильмами не имеют опоры для работы: не под силу им будить фантазию, у спящего человека и фантазия спит. А то, что бодрствует, способно лишь на игры в куклы уровня младшей группы детского сада. С гормональными поправками, понятно. Стоит ради этого огород городить, вскапывать, пропалывать и охранять?
А как же сон Менделеева - аргумент, к которому взывают гипнопеды последние сто лет? Или сон Стивена Кинга, сон, из которого вылетели лангольеры?
Так ведь сон дал лишь толчок, а девяносто пять процентов работы и Менделееву, и всем остальным снопроходцам пришлось делать наяву: рыть породу и добывать руду.
Кстати, насчёт руды: ментальные запасы, похоже, столь же ограничены, сколь и запасы природные. Раз уж то и дело речь сбивается на кино, то посмотрим кинопремьеры этой осени. "Нечто", "Конан-Варвар", "Соломенные псы", "Щелкунчик и крысиный король" и так далее и тому подобное. В третий, пятый, сто сорок пятый раз обыгрываются одни и те же сюжеты. Ну да, в том фильме у героя была шляпа с алым пером, а в нынешним – с белым, но ведь и запас перьев рано или поздно истощится.
С другой стороны, зачем, собственно, придумывать новое, если и старое мы используем едва ли на пять процентов? Сколько романов помнит среднестатистический читатель хотя бы на уровне основных поворотов сюжета? Пятьдесят? Сто? А книг заметно больше. И сочинять новые, с непредсказуемым в коммерческом отношении сюжетом – дело крайне рискованное. Куда практичнее пересказать историю мушкетёров или Шерлока Холмса, снять фильм о злобном пришельце-метаморфе, вмороженном в вековой лёд, или перепеть шлягер сороковых годов. Во-первых, надёжно, во-вторых, выгодно, и в-третьих, удобно.
Приходится слышать о принципе калейдоскопа: мол, несколько зеркал, горсть разноцветных стекляшек, а в результате - неисчерпаемое богатство узоров. Бери и используй эту красоту хоть в текстильной промышленности, если она ещё осталась, текстильная промышленность, хоть в цветомузыкальных аппаратах, если они тоже ещё остались. А уж наше мышление, пожалуй, посложней калейдоскопа и потому способно произвести куда больше узоров, да вот хоть и словесных, чем детская забава за сорок девять советских копеек.
Но… Но разберите такую традиционную вещь, как популярную политику – в переносном, понятно, смысле разберите. Политику, основанную на слове.
И что найдёте? Несколько зеркал довольно скверного качества (хорошие зеркала на калейдоскопы не идут), горсть разноцветных стёклышек из битых бус для туземцев, картонную трубку, прозрачный окуляр, матовый объектив – и весь аппарат. Но работает, и работает тысячелетиями.
Крути не крути – рога изобилия из калейдоскопа не получится. Никогда.
Потому результата ждать наивно, но вертеть трубу всё-таки стоит: чтобы не каменело содержимое. Ну и какая-никакая, а всё же забава.
О параллельных мирах{323}
Алексей Жариков в комментариях к недавней колонке спрашивает: "Как вы думаете, разрешил бы ваш любимый Гайдай зрителю поменять концовку "Кавказской пленницы" так, чтобы зло победило – Нина вышла бы замуж за товарища Сааxова, а Шурик был бы пожизненно заперт в псиxушке?"
А это какой зритель. Были у нас такие зрители, чьё мнение не обсуждалось в принципе, а являлось руководством к действию. Не то что финал менять приходилось – всё. От первого кадра до последнего.
У режиссёра оставался выбор: либо согласиться – с глубокой благодарностью! – на осуществление поправок, либо передать фильм другому режиссёру. И остаться вне профессии. Ничего удивительного: фильм принадлежит не только режиссёру, более того, фильм режиссёру часто совсем не принадлежит.
Создание кинофильма – это производство. В постановку вложены деньги, и немалые деньги, потому ждать, что режиссёр будет творить бесконтрольно – наивно. Тут дело не только в идеологии: контроль за производством фильма практикуется и в Голливуде, и в Болливуде. Предварительные зрительские просмотры порой влияют на окончательный вариант фильма. И никого не удивляет наличие наряду с прокатной версией фильма версия режиссёрская.
Но всё-таки "у ней особенная стать" – и у России в целом, и у российской кинопромышленности. И потому с режиссёрскими версиями "от Гайдая" и других великих советских режиссёров ознакомиться трудно. Делайте, как решил худсовет. А худсовет руководствовался мудрыми советами вождя – и это половина беды. Полная беда приходила тогда, когда мудрого совета не было.
Худсовет начинал мыслить за вождя, старался предупредить невысказанные попреки вождя и, как водится, зачастую думал о вожде много хуже, чем вождь того заслуживал. Там, где можно было ограничиться ампутацией пальца, худсовет отрезал ногу до бедра. Иногда терялись и обе ноги, из-за чего выползали на экран увечные фильмы, а неискушённый зритель считал, что так и нужно. Или постановка спектаклей! Иной раз от первой читки до премьеры проходили годы, и какие годы!
Мир советского театра – это мир "Замка" Кафки. Три года репетиций, пять, семь! Порой спектакль доживал до генеральной репетиции, но умирал накануне премьеры. Всякое бывало. Но опять, театр – штука дорогая, очень зависимая от денег.
А как писатели, не получавшие от казны ничего, кроме небольшого аванса, и то далеко не всегда, благодарили за правильную, принципиальную критику! Как каялся Бабель, упрекал Будённого за то, что тот не взял его союзником, выступая против "Конармии", которая ему, автору, конечно же не нравилась…
Так что примеры с изменением финала у меня есть. Не только разрешали переделки, а и умоляли позволить исправить, поменять, привести в соответствие с указаниями.
Но Гайдай – комедиограф. Он брал реальный сюжет, выворачивал его наизнанку и получал смешную и бессмертную историю. Действительно, мало ли в жизни примеров, когда человека, случайно или намеренно перебежавшего дорогу начальству, губят? Могут просто нос расквасить. Могут серьёзно покалечить. Могут упрятать в психушку. Могут посадить в тюрьму. Могут в тюрьме запытать до смерти. Могут, наконец, сделать так, что неугодного Шурика неизвестные расстреляют из автомата на пороге собственной квартирки "на почве бытовой неприязни".
Историй достаточно, желающие пусть смотрят ленту новостей за последние три-четыре дня. Однако, повторю, Гайдаю лучше драм и трагедий удавались комедии (кто помнит фильм "Трижды воскресший"?), удавались в том числе и финансово, Гайдай был прибыльнее иного завода, вот ему и позволяли придумывать счастливые финалы к несчастливым историям – спасать похищенных невест и перекрывать контрабандные каналы. За что мы все ему благодарны ("честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой").
Ну и под занавес – немного истории. В революционные и послереволюционные годы и с киноплёнкой, и с аппаратами, и с сопутствующими процессами (освещением, проявлением и проч.) в России было не плохо, а очень плохо. Гражданская война, отсутствие средств, гибель империи. А учиться делать кино хотелось. Практиковался такой метод: из старых кинолент монтировали новые, порой совершенно неожиданные и оригинальные.
Быть может, именно тогда и произошло первое массовое зарождение параллельных миров.
Идеальное исполнение{324}
В конце девятнадцатого века на потребительские рынки мира поступила пианола. Инструмент, гарантирующий каждому возможность слушать фортепьянную музыку в идеальном исполнении. Так, по крайней мере, обещали рекламные проспекты.
Действительно, механическое приспособление исторгало из пианино звуки точно в соответствии с программой, записанной на бумажную ленту путем её, ленты, перфорации. Никаких ошибок быть не могло. Пианола всегда брала верные ноты в верном темпе. К пианоле обыкновенно прилагалась дюжина-другая перфолент с наиболее ходовыми музыкальными произведениями, например "Апассионатой" Бетховена или чем-нибудь столь же популярным. За отдельную плату можно было выписать перфоленты из каталога, который непрерывно пополнялся, и желающие могли танцевать лезгинку, распевать романсы или комические куплеты под соответствующее музыкальное сопровождение (вот оно, караоке).
Поначалу казалось, что механический музыкант быстро вытеснит музыканта живого: не нужно учиться, тратя время и деньги. Механический аппарат гарантировал совершенство - то совершенство, которое достигали процентов пять от пианистов-любителей. Или даже меньше. И, наконец, у многих просто нет способностей, чтобы освоить фортепьяно, а желание слушать Бетховена или Шопена есть. А ещё можно было производить впечатление на соседей и прохожих, которые, слыша из растворённого окна виртуозные пассажи, проникались уважением к музыкальным талантам обитателя особняка или квартиры.