Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 1. Computerra 1997-2008 (страница 120)
Вольно или невольно, компьютеризация землян прошла по пути, проложенному Никитой Сергеевичем Хрущевым. Хрущев, стараясь поскорее расселить коммуналки, бараки и землянки, одобрил строительство простеньких а главное, чрезвычайно дешевых домов. Экономили на лифтах, на раздельных санузлах, на вентиляции, на всем, что только можно и даже нельзя. Перебравшись в хрущевку из барака, люди радовались - но не очень долго. Дешевизна оборачивалась стойкими, неустранимыми неудобствами. Позднее, когда сместили и Хрущева, и Горбачева, возник спрос на лучшее жилье, но сколько ни стараются архитекторы-инженеры-прорабы, получается всё хрущевка. С виду она, положим, чуточку наряднее, то затейливую башенку прилепят, то кокетливый эркер, и метров в квартире уже не сорок, а двести сорок, каждый метр золотой, а - не дворец. Дешевые решения, дешевые материалы, дешевые рабочие. Еще не известно, кто кого перестоит - хрущевки те или эти. Есть, разумеется, и замечательные дома, но их проектируют и строят иноземные мастера, потомки тех, кто строил Кремль, Зимний дворец или Исаакиевский собор.
Нужны ли дорогие компьютеры? Мне - очень. Не те, что предлагают сейчас, на которых Doom летает и Word не задумывается. Мне нужно, чтобы Word именно задумывался! Мне нужны компьютеры, о которых мечтали полвека назад, компьютеры, обладающие искусственным интеллектом безо всяких кавычек, компьютеры, наделенные сознанием и волей. Чтобы тот же Word, поразмыслив, сказал: "знаешь, поди лучше погуляй, не переводи зря электричества", или, напротив, - "сегодня ты, брат, в ударе, работай дальше".
Но сумеют ли осуществить мою мечту разработчики, всю жизнь прикованные к ядру дешевизны во имя гренадского крестьянина?
Других-то нет…
Пять процентов{344}
Четвертого февраля 1969 года на уроке географии я сделал открытие. Сначала-то была история. Я скучал, разглядывал картинки в учебнике. Одна картинка зацепила и никак не отпускала. На ней изображено было крестьянство накануне коллективизации. Бедняки, самые хорошие люди, высоколобые, с умными, но скорбными лицами, середняки, из названия понятно, что людишки так себе, серединка наполовинку, и кулаки - злобного вида бородатые, толстощекие, пузатые, с поросячьими глазками мужики в поддевках, сапогах и непременных картузах на головах.
Было кулаков всего пять процентов от деревенского населения. Зато вредили они вместе со своими прихвостнями-подкулачниками изрядно. А на географии нам рассказали, что в современной Великобритании сельским хозяйством занимаются пять процентов населения.
Тут-то меня и осенило: на истории пять процентов, и здесь, на географии, тоже пять. Не значит ли это, что к сельскому хозяйству особенно хорошо приспособлены пять процентов любого населения в любой стране?
Так родилась частная теория пяти процентов.
Потом пришла пора и общей. Почти в каждом классе есть один-два человека, превосходящие остальных на голову в каком-либо умении - рисовать, петь, драться, играть в футбол, решать тригонометрические задачи, наушничать, стрелять из всего, что стреляет, заниматься пионерскими и комсомольскими делами, воровать, выращивать кактусы, собирать радиоприемники…
Вероятно, заключил я, один человек из двадцати будет заметно выделяться среди остальных в любой области человеческой деятельности. Один из двадцати - те же пять процентов!
И тут же на ум пришло первое следствие "пятипроцентного закона" - эффективность любой деятельности снижается, если в ней заняты более пяти процентов пригодного к тому населения. Вот, к примеру, комсомол: пока принимали в него лучших, была живая, активная организация, а сейчас, когда в нее чуть не палкой загоняют - фанера.
Мне не терпелось поделиться открытием с народом, однако первые попытки просветить окружающих большого восторга не встретили. Как это - лишь каждый двадцатый призывник достоин служить в армии? Ты, конечно, этим двадцатым не будешь, верно? Сам в институт намыливаешься, пусть другие отдуваются!
Я шумел, пытаясь доказать: пять процентов отдуваться - в смысле мучаться - не будут. Для них служба станет не мучением, а радостью. На пенсию силой увольнять придется. И потом, отчего же солдату не пойти в институт - танковое училище, сержантскую академию? Наши люди в космос летают, атомные ледоколы строят, моря рукотворные создают, скоро водопровод в школу проведут с канализацией, а в армии как шагали по плацу, так и шагают. Брат Петькин рассказывал: за службу три раза из автомата пострелял, вот и вся боевая подготовка. Скучно.
Изучаем историю Великой Отечественной, я твержу, что лишь один генерал из двадцати стратег, а остальные - середняки. Что при любых оккупантах пять процентов населения пойдут на все, чтобы выслужиться перед новой властью, а другие пять уйдут в подполье и будут ненавистных злыдней отстреливать, взрывать и пускать под откос.
А остальные девяносто, спрашивали меня. А остальные, отвечал я, по обстоятельствам. Как получится.
Мне, жалеючи, велели помалкивать.
Я честно пытался, но понял, что каждый двадцатый, пусть даже себе во вред, будет говорить то, что считает необходимым. Отсюда было совсем близко до второго следствия закона: любые пять процентов населения совершенно не приспособлены к определенному виду человеческой деятельности. Пять процентов людей ни при каких обстоятельствах не смогут сочинить симфонию, выучить латынь, не пойдут воровать, не смогут в нужное время отойти в сторонку и промолчать. Тут же внес поправку множественностей: один и тот же человек может входить в самые разные пятипроцентные группы: быть поэтом, негодным к изучению высшей математики, отличным всадником и никудышным кузнецом. Идя далее, я дошел и до процентов на проценты: если в городе четыреста восьмиклассников, из них вполне можно набрать математический класс в двадцать человек, а уж в этом классе будет особо одаренный ученик, которого не стыдно и в союзную математическую школу послать. А союзная школа, глядишь, огромный талант вырастит.
Позднее, ознакомясь с генетикой, я заключил, что невероятная приспособляемость человека основана именно на пятипроцентном законе. Что не только рутинные поприща, но и абсолютно новые, пока неизвестные, покорятся пяти процентам популяции.
И точно! Пришла пора компьютеризации, учреждения приобрели чудо-машины, и тут же каждый двадцатый начал смело устанавливать программы, реанимировать системы после этих установок, забираться в потроха серых жестяных ящиков после окончания смены - все за прежнее жалование.
За компьютерами грядут совсем уже непредсказуемые ситуации. Ничего! Человечество выдюжит ядерную войну, пандемию вампиризма, нашествие драконов пояса Койпера. Ну, может, не целиком человечество, но один из двадцати - непременно.
Одно лишь гложет меня: пять процентов популяции постоянно изобретают велосипед. Вдруг и я со своею теорией…
2007
Рука, держащая бритву{345}
Из всех объяснений выбирай простейшее, учат авторы хороших уголовных романов. Искусство детективной интриги заключается в том, что простейшим решение становится на самой последней странице, а до нее простейшими решениями прикидываются еще с полдюжины версий.
Помахать бритвой Оккама желающих много, благо она, бритва, из опасного инструмента стала товаром ширпотреба. Она нужна для того, чтобы брить с комфортом, и только. А комфорт - это когда все понимаешь, или думаешь, что понимаешь. Чем проще объяснение, тем оно понятнее, разве не так?
Очень даже не так. Мы хотим не столько понять, сколько привыкнуть. А привыкнуть к простому проще (тавтология здесь уместна).
В далекие годы, когда выбор бритвенных лезвий сводился к "Неве" или "Спутнику", стоящим одинаково, по двадцать пять копеек десяток, наутро после студенческой пирушки я решил привести себя в надлежащий вид и удивился, как замечательно, нежно, спокойно бреет мой станок - ничего не режет, не дергает, не царапает. Потом, смыв остатки пены, увидел: щетина вся на месте. Просто я позабыл вставить в станок бритвенное лезвие.
Вот и теперь, проведя самую поверхностную ревизию удивительных, но хорошо разъясненных фактов, видишь: в станке не было лезвия!
Пример номер один: шахматные автоматы Кемпелена и его последователей. Манекен, выполненный в натуральную величину, сидел за шахматным столом и двигал фигуры, но как двигал! Побеждал лучших маэстро, включая Чигорина.
Объяснения даются с виду простые: внутри шахматного столика (120х90х60 см) сидел потайной шахматист, он-де и двигал фигуры.
Как можно играть против Чигорина, сидючи в подобной коробке? Да еще при том, что перед партией столик открывали, являя люду механическую начинку? Добавляем к объяснению сложную систему зеркал, дающую иллюзию заполненного пространства. А шахматист был либо безногий офицер, либо карлик из турецкого дворца, либо пятилетний вундеркинд.
Ну нет! Вставим в станок бритву и получим ответ по-настоящему простой: шахматные автоматы XVIII–XIX веков действительно умели играть в шахматы. Как? Не знаю. Но я не знаю, как, собственно, играют сегодняшние программы, вот что. Сказать-то об этом могу многое, повторяя затверженные фразы и даже целые блоки фраз, словно герой романа Александра Грина, но это говорит лишь об одном: я, как и большая часть пользователей компьютерных программ, привык, что они есть. Привык, не удивляюсь и потому думаю, что понимаю. Существуют, конечно, люди, понимающие действительно. Они и тогда были, только поменьше числом, и предпочитали хранить тайну, а не разъяснять ее в специализированных и популярных изданиях.