Василий Щепетнёв – Переигровка 1-11 (страница 38)

— А как они его пьют? — поинтересовался простой человек.

— Сейчас половина двенадцатого, так?

Все посмотрели на часы.

— У нас два часа, раньше половины второго уходить не будем. Вот последний глоток пива и нужно сделать в половину второго.

— Одну бутылку — и два часа?

— Столько, сколько нужно. Важен процесс.

— А как же баварские желудки? — спросила Надежда. На лекциях по анатомии нам рассказывали про то, что баварские немцы пьют по десять литров за вечер, отчего и сердце, и желудок раздувает до бычьих размеров.

— Так то в пивной. И это было давно, до войны. Сегодня немец — человек расчетливый, лишнего не выпьет. Нет, если угостят… Но в условиях ограниченных ресурсов он сумеет получить удовольствие от каждой капли.

И мы стали пить пиво по-немецки. Если глоток маленький, десять кубиков, бутылка — пятьдесят глотков. Получается, по глотку в две-три минуты. А остальное время — радоваться жизни и разговаривать. О чем разговаривать? О самом простом, естественно. О смысле жизни.

— Посадить дерево исполнено, — сказал Женя. — Осталось построить дом и вырастить сына.

Стали небойко спорить, с чего начать, с дома или с сына. Логика призывала — с дома. Где иначе сына растить, в чистом поле? А практический опыт говорил, что дома можно не построить вовсе, или построить тогда, когда сын уже просто не получится. В силу естественно-биологических причин. Построил и умер. От старости.

— Это смотря что строить. И как. И где. Если поехать в Сибирь, или в Нечерноземье, или…

И все почему-то посмотрели на меня.

— Дикий Запад, золотая лихорадка, индейцы — это все очень романтично, — согласился я. — Или, в нашем случае, нефтяная лихорадка: сибирские месторождения, Саяно-Шушенская ГЭС, да мало ли всесоюзных строек на карте. И да, квартиру там дадут. Со временем. Но разве смысл жизни в казенной квартире?

— Тебе легко говорить, — сказала Гурьева. — Ты с родителями не живешь, у тебя…

— Именно потому и говорю. Когда у человека тесная обувь, кажется, всё бы на свете отдал ради обуви просторной. Но, получив растоптанный сандалет, понимаешь, что обувь стоит много дешевле всего на свете. Квартира — та же обувь, размером только больше.

— Любая собака стоит дороже, чем конура для неё, — согласился Суслик. — Человек и подавно. Потому ставить смыслом жизни жилье — очень сильно себя недооценивать. И вообще, дерево, дом, сын — такой завет мог проповедовать крепостник-помещик своим мужикам.

— Это как? — спросил простой Женя.

— Посадить дерево, а лучше лес — помещик его продаст и будет с деньгами. Изба — само собой, где ж мужику жить. А сын — новая крепостная душа ценой в пятьсот рублей на ассигнации.

— То есть в Сибирь, на село, в Тмутаракань стоит ехать потому, что хочешь работать в Сибири, на селе, в Тмутаракани, а не ради квадратных метров жилплощади, — подвел итог Сеня Юрьев.

— Без квадратных метров туда вообще никто никогда не поедет, — вставил особое мнение простой человек Женя. — Я уж точно.

— А распределение?

— По распределению в Каменский район за последние десять лет направлено семьдесят врачей. Работают сейчас восемнадцать. Куда делись остальные пятьдесят два? — загадала загадку Семенихина.

Все дружно сделали по одному глотку.

Тяжелая техника замолкла. Рабочий полдень, адмиральский час.

— Чижик, а вот скажи честно, зачем тебе столько денег? — спросил Шишикин. Кто о чем, а он о наболевшем.

Вопрос я ждал. Как не ждать, если авансы от театров, полученные за март, вышли таковы, что комсомольские взносы оказались больше стипендии. В несколько раз.

— Столько — это сколько? — решил уточнить я.

— А вот сколько ты получаешь.

— Зарабатываешь, — поправила Надя.

— Ну, пусть зарабатываешь. Нет, я не из зависти, просто пытаюсь представить. Дом у тебя есть, машина есть, что ты ещё можешь купить? Ну, хорошо, ещё три костюма, или даже десять, а дальше?

— Насчет десяти это вряд ли, а два летних костюма я сейчас шью. Вернее, мне шьют. Строят. В ателье. Для дела.

— Для какого дела?

— У меня в мае финал первенства России. По шахматам. Шахматы — спорт консервативный. Костюм, галстук — без них нехорошо. Как в тренировочном костюме на лекцию в институт прийти. Неуважение к сопернику, к турниру, к шахматам вообще. Пусть видят, что в Черноземске тоже культурные люди, не лаптем шампанское пьют. Летом жарко, и костюмы нужны летние, лёгкие, чтобы не париться. Да мне и самому приятно играть в костюме. А в шахматах самоощущение — штука не последняя.

— Да я не о костюмах, пусть, а дальше? Дальше?

— Ты, Игнат, верно, думаешь, что у меня дома сундук, и я в него так и складываю пачки десяток? А я тебе скажу, что денег за оперу я и в руках не держал. Они на сберкнижку переводятся. Как наберется известная сумма — я её перевожу на срочный счет. А с текущего снимаю деньги по надобности, то полсотни, то сотню. В целом трачу примерно столько же, сколько тратит средний советский человек. А все деньги — в доверительном управлении государства.

— Это как?

— В Сберкассе деньги населения тоже не в сундуки кладут. Эти деньги перечисляются в банк, в наш советский банк, и уж оттуда инвестируются, куда государство сочтет нужным. На строительство школы, электростанции, да вот хоть и обновление нашего парка. Вкладчиков у сберкассы по стране десятки миллионов, соответственно, и денег изрядно. Потому каждый рубль работает на строительство коммунизма. Ну, или куда его государство направит. И да, никакого неудобства или стеснения от того, что государство высоко ценит хорошую и нужную работу, я не испытываю совершенно.

Наконец, скажу, что деньги я постараюсь использовать так, чтобы не было мучительно больно за бесцельные траты, а, наоборот, было приятно вспомнить.

Говорил я не только для Шишикина, и даже не для одногруппников. Знал, что разнесут по всему институту. Включая ректора.

Но вопрос Игнат поднял правильный. Деньги нужно тратить. С умом, но тратить. Тратить, но с умом.

Наконец, час пробил, последний глоток сделан, и вынырнувшая из кустов старушка подобрала все пятнадцать бутылок. Четырнадцать пустых и одну полную — мою. Я решил держать трезвость до турнира. И во время него тоже. Преимущественно из-за крыс, но не хотелось и сбивать тонкую настройку: мыслилось мне сейчас легко и ясно, зачем рисковать?

Дружно дошли до трамвайной остановки, дружно доехали до мединститута, дружно отрапортовали о проделанной работе («посадили все саженцы до единого!») и стали расходиться.

Мы ещё заехали в магазин «Ткани», где девочки выбирали мануфактуру.

К пишущим машинкам они внезапно охладели, но в доме нашлась другая, швейная. «Зингер», модель 1945 года: американцы по ленд-лизу не только тушенку поставляли. Бабушка, выйдя в отставку в пятьдесят втором, занялась шитьем. Оборудовала мастерскую на одну персону, и там кроила, шила, примеряла, а потом и носила, диктуя моду в посёлке. На заказ не шила, нет, нужды не было. Но могла бы. Я думаю, она считала, что навык хорошей швеи, в случае чего, пригодится и в лагере. Но «чего» не случилось, кампания против врачей-убийц ушла вслед за зачинателем. А машинка осталась. После смерти бабушки дедушка комнату запер, но за год до смерти отремонтировал — вместе с домом, а потом позвал мастера-наладчика. Тот осмотрел машинку и сказал, что машинка вечная, только работай и не забывай смазывать. И показал что смазывать. Мне показал. А я запомнил.

И когда девушки пребывали в печали и сомнениях из-за Александра Исаевича, я их к «Зингеру» и подвел. Посмотрите-де на прототип подольских машинок. Они и прониклись. У нас домоводство включало кройку и шитье — у девочек, было в школе четыре машинки Подольского завода. А тут «Зингер» во всей красе. Произошло вытеснение Солженицына Зингером. Что такое «Зингер»? Это — идти на острие моды, стильной, индивидуальной, а, главное, доступной для зингермена. Или зингервумена. А для других — нет.

И пошла строчить губерния! Прибегут, побросают друг дружку в спорткомнате (это обязательно), душ — и в швейную. Др-др-др — поёт машинка.

Мне они не мешали, наоборот. Пусть бабушки нет, а машинка живёт, и это радует. Я только перенес кабинет в мезонин. Вернее, перенес «РейнМеталл», а стол был и в мезонине. Вид уж больно хорош из мезонина. Приподнятость над действительностью.

Девушки строчат допоздна. Давеча Андрей Николаевич зашел, уж не знаю, хотел ли он застать кого врасплох, но увиденное его и успокоило, и обрадовало. Всегда бы так, сказал он. Попили чаю с вафельным тортом. Ни о Юшакове, ни о Солженицыне не обмолвились ни словом, и я счел это хорошим признаком.

И вот теперь девушки собрались кроить-шить уже всерьез. Из покупной ткани.

Вернулись в «ЗИМ», и салон заполнился запахом свежей материи.

— Шерсть? — спросил я.

— Ситец, Чижик, ситец. И немножко бархата.

Ну, и хорошо, что ситец.

Приехали. Девушки убежали к себе, пообещав к шести вернуться. Не верю. Ситец раньше пригонит.

В мезонине я а) выполнял дыхательные упражнения на балконе б) перечитывал учебники, готовясь к досрочной сдаче зачетов в) смотрел вдаль, пытаясь представить будущее и г) старался не замечать тень, которая уже пятый день ходила за мной по пятам. Не черный человек, а дымчатый. Туманный. И не зловещий, скорее, печальный. Такое у меня чувство. Будто он-она-оно хочет мне что-то сказать, сказать важное, необходимое, а не может. Или я не слышу. Или это просто раздражение участков коры головного мозга, ответственных за визуализацию окружающего пространства. Даже не хочется думать, какого рода может быть это раздражение.