Василий Щепетнёв – Переигровка 1-11 (страница 223)

Играем опять же, как и в семьдесят третьем, в Центральном доме культуры железнодорожников. Надежно, выгодно, удобно. Если бы я не выступал за «Динамо», подался бы в «Локомотив». Железнодорожники шахматы любят и ценят. И вообще — люди ответственные. С ними не пропадёшь.

Сегодня я играю защиту Бенони против Геллера. Получается интересно, партия обойдёт шахматные журналы. Я выбрал острый, но объективно не лучший вариант, Ефим Петрович мою кавалерийскую атаку отбил, сам перешёл в наступление, и теперь спасаться пришлось мне.

Спасся. К сороковому ходу позиция стала равной, и мы согласились на ничью.

После шести туров у меня четыре с половиной очка. Сыграл белыми вничью с Талем (шотландская партия), белыми же вничью с Петросяном (гамбит капитана Эванса) и вот теперь чёрными ничья с Геллером в защите Бенони. Это те ничьи, которые, в отличие от классических гроссмейстерских, принято называть валидольными. Скучно не было. Победа, казалось, переходила из рук в руки — но только казалось. Анализ покажет, что решающего преимущества не было ни у белых, ни у черных. Ну, так то решающего. Задним умом, да.

Я пока на первом месте, но догнать меня может Балашов, из тех самых молодых и резвых. Нет, он старше меня на четыре года, но шахматы — спорт особый, в шахматах до тридцати — молодой, подающий надежды. Стейниц стал чемпионом в пятьдесят, Алехин — в тридцать пять, Ботвинник в тридцать семь, Петросян — в тридцать четыре. Фишер в двадцать девять, Карпов — в двадцать четыре, чемпионы, похоже, молодеют. Ласкер, правда, тоже стал чемпионом в молодости…

В буфете для участников я перекусил. За четыре года икра чёрная куда-то исчезла. Красная пока держится. Крабы прятались, но для меня по старой памяти нашёлся салатик.

И на том спасибо. Нижайший вам поклон.

На часах без пяти девять, в смысле — двадцать один.

Извечный вопрос: что делать?

Москва — город трудовой. Не Лас-Вегас, не Париж. Ночной жизни в буржуазном смысле, можно сказать, и нет. Спектакли миновали перевал, да и не попадешь вот так запросто в театр. Цирк тоже отпадает. Последний киносеанс? В девять тридцать.

Успел.

«Табор уходит в небо».

Они шли, шли, шли в небо, а потом все умерли, как и полагается в хорошей трагедии.

Печально, да. Печально жили люди при царском режиме.

С легкой грустью я вернулся в «Москву». Да, у меня есть квартира, большая, огромная — но пустая. Как в смысле вещей, так и в смысле людей.

С первым-то я справлюсь.

Послушал верный «Грюндиг». Центрально-Африканская Республика стала Центрально-Африканской Империей. Да здравствует император Бокасса Первый! Наш африканский друг.

Много у страны друзей, ох, много.

Не дадут пропасть.

С этой мыслью я и уснул.

Проснулся, как водится, без четверти три. Выпил полстакана боржома, посмотрел в окно на ночную Москву. Небо ясное, луна, только начавшая худеть, светит ярко.

Что-то насчет нового императора… Мерзкое. Упырёк он, несменяемый президент республики, вдруг ставший императором.

Но сон забылся, не успел я его ухватить. Не очень-то и старался. Где я, где Бокасса. А что мерзкое… Хороший человек в императоры не лезет.

Я вернулся в постель, досыпать. И снились мне бабочки, летающие над цветочной поляной, и сам я был бабочкой, большим махаоном.

Приятный сон. Лёгкий.

С легкостью в теле я и проснулся. Прогулялся вокруг гостиницы, сорок пять минут ходьбы в умеренно-быстром темпе, сто двенадцать шагов в минуту. Прохожие уже привыкли, что в семь сорок гроссмейстер Чижик в синей мастерке с большой буквой «Д» на спине вышагивает утренние пять тысяч шагов. Сколько доктор прописал.

У входа в гостиницу меня перехватил небрежно одетый человек лет сорока.

— Я от Галины Леонидовны, — начал он, забыв поздороваться.

Три дня назад я ужинал с матушкой и Галиной, и Галина попросила принять участие в судьбе молодого и талантливого писателя. Сама она ничего об этом писателе сказать не может, с ним незнакома, знает лишь, что зовут его Андрий Слива, но её, Галину, просил хороший человек. И, если можно…

Я, понятно, сказал, что непременно и обязательно, пусть приходит.

И вот он пришёл.

Ладно, посмотрим. Поговорим. Почитаем.

— Заходите, — сказал я, и провел его в холл. — Подождите немного, я переоденусь.

— Да ничего, мне всё равно, как ты одет, — сказал он.

— Простите, как вас зовут?

— Тебя не предупредили, что ли?

Я повернулся и пошел к лифту. На восьмом этаже мой номер. С прекрасным видом на Москву.

— Эй, эй, — догнал меня он. — Ты что, на «ты» обиделся? Ну, извини. То есть извините. Я по простоте, мы ж писатели, одна компания.

— Так как же вас зовут?

— Андрий, Андрий меня зовут. Как сына Тараса Бульбы, того, что к полякам перебежал.

— А по батюшке?

— Степанович.

— Прошу вас, Андрий Степанович, подождите меня в креслах. Мне необходимо переодеться.

Андрий Степанович нехотя вернулся на место. Попахивает от него и винцом вчерашним, и пивком утренним, и вообще.

Вот тебе и бабочки…

Ладно, посмотрим.

Я наскоро принял душ, переоделся в дневной костюм, светло-серый, полушерстяной, и спустился в холл. Двадцать две минуты.

Андрий не ушел. Дожидался.

— Теперь я к вашим услугам, Андрий Степанович.

— А… Это… Мы не можем куда-нибудь пройти?

— В смысле? Холл — самое удобное место для разговора, разве нет?

Холл в «Москве» и в самом деле хорош. Мы сидели в удобных креслах у низкого столика, слева и справа стояли кадочные пальмы, прикрывая от чужих глаз. Что еще нужно для разговора двух незнакомых людей?

— А… Я думал, в ресторан…

— Благодарю, но я вынужден отклонить ваше приглашение. Во время турнира строгий режим, утром я обхожусь стаканом кефира, ради которого идти в ресторан непродуктивно. Время дорого.

Не думаю, что Андрий приглашал меня в ресторан, скорее, наоборот, он напрашивался на приглашение. Да, я частенько встречаюсь с писателями в ресторане, именно здесь, в «Москве» — но никогда за завтраком, это первое, и только с теми, с кем хочу — это главное. И да, сейчас я завтракаю в молочном магазине в пяти минутах ходьбы отсюда, стаканом кефира и свежей булочкой, их, свежие булочки, привозят аккурат к девяти, тёплые.

— Я — лучший писатель Москвы и окрестностей, — заявил Андрий. — Но писательством, настоящим писательством прожить сегодня нельзя.

— Вот как? — удивился я.

— Именно. Я написал лучший роман послевоенного времени, но вынужден перебиваться случайными заработками.

— Это бывает, — согласился я. — Простите, я провинциал, а до провинции новинки доходят не сразу. Какой роман вы имеете в виду? Где опубликован? Когда?

— Он… Он ещё не дописан.

— Понимаю.

— Гоголь «Мертвые души» всю жизнь писал.

— Положим, до «Мертвых душ» он «Вечера на хуторе» написал, и «Миргород», и «Ревизора», да и первый том все-таки к тридцати трем годам опубликовал.

— Мне тридцать два, — быстро сказал Андрий.

Я не ответил. Что тут отвечать? Выглядел он на сорок. Без всякой натяжки — на сорок.