Василий Щепетнёв – Переигровка 1-11 (страница 210)
— А судьи кто?
— А вы и будете судьями!
Народ загудел — и люди стали быстро прибывать. Конечно, дармовое пиво, да ещё русский студент будет пыжиться, изображая искусство. Чижик, пыжик, ну, зачем?
Просто так. Для развлечения. Времяпрепровождения. Пустим крови из носу миру шоу-бизнеса!
Ну, не крови. Пива.
Десять ящиков пива? Это двести бутылок. Здесь оно идет по одной марке за бутылку без стоимости посуды. Двести марок? Дореволюционные купчики могли позволить себе подобный жест — вот прямо здесь, в этом месте, на пароходе общества «Меркурий».
Но немец? Бережливый, рациональный немец? Потратить двести марок? Видно, волжский воздух и немцам голову кружит. Или проще — может, он — представитель ветеранского движения, а у ветеранского движения ассигнована некоторая сумма на пивной вечер. А самодеятельность — только предлог?
Тогда он молодец, аптекарь из Оснабрюка.
— И ты пойдёшь? — Это Катя. Как быстро сближает круиз! Господин Браун спрашивает, где бы полечить триппер, Мюллер из Оснабрюка называет меня другом, а Катя нечувствительно перешла на «ты».
— Я бы не пошёл. Но десять ящиков пива — серьёзный аргумент.
— И что ты будешь? Петь, плясать? — Катя, похоже, боялась моего провала.
— Увидишь. Прямо сейчас, — и я пошёл к микрофонам.
За эти минуты палуба заполнилась. Верно, все немецкие ветераны покинули свои каюты и пришли сюда. Развлечение!
— Леди и джентльмены! Как сказал мой друг из Оснабрюка, я покажу вам, что наша советская самодеятельность — не миф, не пропаганда, а подлинно народное искусство, когда человек поёт не ради денег, а только по велению души. Душа и велела мне сегодня — петь!
Толпа одобрительно зашумела. По условиям, который поставил господин Мюллер, любой мог спеть «В лесу родилась ёлочка», и публика признала бы его Карузо — чтобы попить пивка задаром.
Но я пользоваться гандикапом не хотел.
— Мне нужна музыка. Музыка тишины.
На секунду стало шумнее, но потом всё стихло. Только ветерок и тихое урчание двигателей далеко внизу.
Ну, держитесь, господа ветераны! Или я не сын своих родителей?
Обычно это партия сопрано, реже — меццо-сопрано. Но я подготовил её для контратенора. Ещё в пустыне. Могу. Умею. Слушайте.
И они услышали. Не меня, даже не Грига. Себя. Свою юность.
Некоторые даже заплакали. Да что некоторые — все. Немцы народ сентиментальный.
Я закончил.
Минута тишины — и аплодисменты.
Я поклонился и вернулся на своё место.
Меня поздравляли, и могли бы совсем засмущать, но тут вынесли пиво, и народ поспешил к официантам, выдававшим строго по бутылке в руки — вдруг не хватит?
Ничего. Не славы ради.
«Мария Ульянова» шла по Ульяновску, по позднему времени уже засыпавшему. Ульяновск слева, Ульяновск справа. Впереди был мост, большой, через Волгу, которая широка и глубока. В Европе такой мост расцветили бы иллюминацией, сотнями разноцветных лампочек. Тысячами.
У нас же мост рассматривают только как мост. Стратегический транспортный объект. Безо всяких украшательств. И потому мост выглядел неуютно. Даже угрожающе.
Я оглянулся. Мюллера не было видно. Немудрено — здесь и сейчас собрались все круизёры.
— Это… Это было волшебно, — сказала Катя, взяв меня за руку. Видно было, что она пришла к определенному решению.
И я тоже. Пари, пиво, публика, мост — соединились в цепь.
— Одну минуту, Катя. Одну минуту. Я вернусь.
И я поспешил в рулевую рубку.
Я уже был в ней: для пассажиров провели экскурсию. И потому вошел смело.
Угадал.
— Вы хорошо поёте, Чижик. Не ожидал, — сказал Мюллер из Оснабрюка. Сказал по-русски, почти без акцента. Он стоял у штурвальчика, одной рукой правил, в другой был пистолет. Небольшой. Меньше «Беретты». Только моя «Беретта» осталась в сейфе нашего посольства в Триполи. Там ей самое место.
— Вы тоже меня удивили, господин Мюллер. Такой положительный человек, аптекарь, всегда в костюме, и на тебе… Куда правите? В шестой пролёт?
— В шестой, — подтвердил аптекарь.
— Это невозможно! Мы зацепимся, — сказал капитан Строганов. Он, рулевой и буфетчица стояли в глубине рулевой рубки, у стены. Под прицелом пистолета.
— Самую малость, капитан, самую малость. Теплоход уцелеет. Ну, в основном. И даже вы уцелеете: когда придет время, я дам команду и мы бегом отправимся вниз. Я ведь тоже хочу жить. Потому стойте смирно, не делайте глупостей. Я ничего против вас не имею. В смысле — против русских. Вы победили. Случайных побед не бывает, тем более в такой войне.
— А против кого имеете?
— Против этих… овец, — он кивнул на палубу, где веселилась публика. Музыканты играли неувядающую «Шизгару», народ отплясывал кто во что горазд, а мост приближался. — Они могли быть повелителями, но согласились на экскурсантов.
— Чем плохо быть экскурсантом? Отдыхать от трудов праведных в уюте и покое?
— Это не для нас. Либо первые, либо никакие.
Разговоры, разговоры. В кино умные герои заговаривают глупых негодяев, а тем временем либо помощь поспеет, либо герой что-нибудь придумает. Хук с левой ноги, да.
Но сейчас разговоры Мюллера понятны. Теплоход идёт в шестой пролёт, каждая секунда болтовни приближает к катастрофе, время — союзник негодяя. Нас трое, с буфетчицей четверо, но у него пистолет. И ещё наша надежда, что мы останемся в живых. Ага, как же. Пристрелит, конечно.
И я сказал это вслух.
На что я рассчитывал?
Я моложе. Много моложе. И быстрее — ну, я так думаю. Это первое. И я знаю три приёма. Не дзюдо, милицейских. Их — до автоматизма — со мной отрабатывали Лиса и Пантера. На всякий случай, мало ли… Правда, против пистолета эти приемы не предназначены, но за неимением гербовой пишем на заборе.
Рулевой меня опередил, бросился на Мюллера первый. И получил пулю. Но выиграл для меня важную секунду. Вот теперь-то я…
Теперь-то я споткнулся. На левую. Споткнулся и упал. Тут же второй выстрел, и меня словно доской по голове хватили. Не плашмя, а ребром доски. Больно. Очень.
Приём не удался совершенно, и я попросту, по-детсадовски схватил Мюллера за ноги, схватил и дернул. Ещё выстрел — но не в меня. Тут и капитан подоспел, и буфетчица. Шум, гам, звон, ругательства. Мюллер упал на меня, придавил, но как-то вяло. Без азарта.
— Живой? — спросил капитан. — Держись.
— Держусь, — хотел сказать я, хотя, похоже, обращался капитан к рулевому.
Лицо залило чем-то странным. По вкусу кровь. И шампанское. Офицерский коктейль.
И стало темно.
Совсем.
Интермедия
— Юрий Владимирович, вот материалы по Ульяновскому происшествию, — генерал Тритьяков положил перед Андроповым папку.
— Ты, Евгений, своими словами доложи. А то всё документы, документы…