Василий Щепетнёв – Марс, 1939 (страница 81)
Фанта с Магории
Первый кусок
Фанта
Сегодня шуршавчики были особенно резвы, перерыли всю Заболотную Поляну длинными аккуратными канавками, которые тут же заполнились водой.
Пришлось ходить по клеткам, как по шахматной доске – лошадью. Один раз, споткнувшись, я даже заржал сердито – а зря. Споткнулся-то я о руку, которая торчала из земли до запястья. Рука показала кукиш и тотчас спряталась, но я успел прочитать выколотые на пальцах буквы – В-О-В-А-Н.
Так вот где он теперь прячется! Нужно будет передать дедушке Зю, а то больно тоскует по Вовану старик, просто убивается, даже гмызь не помогает.
Всю ночь над Гваздой летали молодые вампиреныши. Я пару раз стрельнул в небо из берданки, не пожалел серебряной дроби, но попал, нет – не ведаю. Правда, шум попритих – или это от выстрелов уши заложило?
Поутру посмотрел окрест – нет, ни одной нежити не валяется. Значит, промазал. Или солнце их растопило.
Давеча, взяв у ведьмы Куки четверть гмызи (а гмызь ведьма гонит на совесть – крепкую, горючую), старики Зю, Ма и Джо решили отметить день рождения гладиатора Спартака. Как водится, ополовинив бутыль, начали спорить, кто более матери-истории ценен. И солнце давно закатилось, а они всё орали и орали, да так громко, что разбудили Вована. Тот вылез из-под земли, разом выдул оставшуюся гмызь, сплясал фрейлехс, заложив пальцы за свою знаменитую жилетку, а потом поставил фонарей и дедушке Джо, и дедушке Ма, и дедушке Зю – чтобы домой светлее было идти, и в будущее тож. Поставил и опять зарылся в недра.
Одно слово – Гений.
С полуночи зарядил звездный дождь, и под утро в небе осталась одна лишь Большая Медведица, и то без хвоста. По счастью, Гвазда не пострадала, лишь крохотная звездочка, верно, из Плеяд, упала в болото и, пошипев с минуту, утонула. Утром болото укуталось густым сиреневым туманом, и все решили, что день-другой лучше обходить то место стороной. Мало ли что…
Из болота начался исход разных гадов – кузявок, цурилл, пиявиц всех размеров и расцветок, неупокойников, трясинных кобеасов, мари, лихей, знобей, заманутышей, подхихикальцев пестрых и подхихикальцев блеклых, выползней, заползней, приползней, оползней, уползней и прочих обитателей болот. Все они двинулись в сторону Кривой Запруды, что в пятнадцати верстах к северу от болота. Тракторист Иван и поместный подсвинок Нафочка на велосипеде проводили беглецов до самой плотины и клялись кто чем (Иван – траком от гусеницы, Нафочка – пятачком своего прадеда), что при виде новоселов водяной просто расцвел от восторга – сколько ему подданных прибавилось.
Вот и ладненько. А то ведь могли беспорядки случиться…
Вчера приходила ведьма Кука, попросила написать на ступе светящейся краской «Спасибо Единому Ктулху за чистое небо». Написал, вышло красиво, и ведьма одарила меня четвертью гмызи.
Ночью я считал звезды. Их осталось шестьдесят три. Я считал, пил гмызь и плакал…
Я куда-то уходил. И не чуял вернуться. Но сумел. Везение ли тому причина, предначертание судьбы, или просто так планеты расположились, но я вышел оттуда, откуда редко кто выходил. В память о путешествии остались у меня пара осмиевых самородков, которых вроде бы и в природе не бывает (тяжеленные, однако), светящийся страж-глаз и еще рана от вурдалачьего укуса. Ее, как и положено, я и чесночной кашицей прокладывал, и поливал мочой беременной зайчихи (та еще морока), но лучше всего, мне кажется, действовал обыкновенный вибрамицин, жаль, с собой у меня его был всего пузырек.
Ужо теперь попробую.
Если раньше не переставлюсь в вурдалака.
По моим подсчетам, день должен быть иным, но сельский сход, а вернее писарь Егор Кузьмич, решил, что именно 2408-й.
В мое отсутствие особых дел не случилось, разве на выселках пришлые поссорились: Рытхау Шадуевич на жену свою, Свани Махмудовну, то ли с ножом полез, то ли просто. Ванька-кузнец встрял разнимать, так больше всех и пострадал: Шадуевич говорит, что кузнец совершил над ними обоими насилие, и требует для Вани пятнадцать лет без права переписки с полной кастрацией (какая уж тогда переписка), а Свани требует от Вани жениться или хотя бы алиментов по гроб жизни. Подумав, Шадуевич на алименты тоже согласен, но только чтобы большие.
Ваня же клянется, что после того, как в одиннадцать лет его лягнул жеребец, он к этому делу питает отвращение – и даже может предъявить справку. Но почему-то не предъявляет, а перековывает орала на мечи.
Орала у Вани были так себе. А мечи, по странности, на загляденье.
Вибрамицина в сельской аптечке было пять капсул по сто миллиграммов. Взял.
А больше, говорят, не жди. Пока с Ваней, Сваней и Шадуевичем не решится, из губернии поставок не будет.
Рана воняет и зудит.
Принял сразу две капсулы.
Вибрамицин быстро кончился. В два дня. Мой бочонок чесночной гмызи распили на моих же поминках – посчитали, что я пал жертвой вурдалака Драги. Им бы только выпить! А покойному оставить?
Приходила ведьма Кука, смотрела на страж-глаз, удивлялась и охала. Охала, что лежит он у меня в комоде, а нужно выковать серебряный (а хоть и железный) обруч по размеру головы, искусно приладить к нему страж-глаз (пусть лучше руки отсохнут, чем глаз повредить) и все время носить на голове, если из дому выходишь. А можно и дома.
Я сговорился с кузнецом Василием. Тот обещал сделать натурально из серебра, но за осмиевый самородок, бо, говорит, работа тонкая.
Я в придачу потребовал еще бочонок чесночной гмызи – вперед. Тот пошептался с Кукой и согласился. Видно, очень кузнецу осмий нужен. Ну, ничего, я знаю, где этого осмия – всей Гваздой не унести…
Лечусь гмызью. По стопке три раза в день. Вот что значит народное целительство! Рана начала затягиваться стремительно.
Рана почти зажила, да так, что я пошел на огород да выкопал пару рядков картошки. Мясная картошка удалась на славу, а вот молочная так себе – клубни маленькие, хотя их и много.
Мясной картошки у меня три сорта – свиная, говяжья и баранья, а молочной лишь один – сырный. По вкусу напоминает «Рокфор», только пахнет чуть сильнее, как разрежешь.
С двух рядков вышло десять ведер. Осталось выкопать еще десять рядков. Это завтра, послезавтра – боюсь разбередить рану излишним рвением.
Теперь-то я знаю, зачем кузнецу Василию понадобился осмий. Оказывается, во время моих вынужденных странствий (но – силенциум!) вышел секретный указ: каждый награжденный орденом за заслуги перед Единым Ктулху должен сам добыть металл на этот орден. Единый Ктулху – это вам не какой-нибудь Станислав с бантами или Железный крест с дубовыми листьями, это даже не Золотое Руно. Ордена должны знамененовать собой прочность и крепость веры, которая не истает под жаром костра инквизиции, поэтому и делаются они из осмия, их даже прозвали – осьмушки. Как их делают – тайна. Про орден мне рассказал кузнец, с которым я сменялся: он мне руматку (так называется головной обруч со страж-глазом в центре) и бочонок гмызи, я ему – самородок осмия. Вот когда он мне руматку принес (нужно сказать, получилось неплохо, как раз по моей голове) и мы распили гмызь – чтобы носилось подольше, – он рассказал, что сам пробовал ради любопытства что-нибудь с самородком сделать, но огонь кузницы оказался самородку нипочем. И потому отковать орден – это ж какое умение должно быть!
Так вот, кузнец отдал самородок поместному поросенку Нафочке, тот – Кому Нужно, и вчера Нафочку наградили орденом за заслуги перед Единым Ктулху Первой Степени! Перепало и кузнецу: он – уже от Нафочки – получил орден за заслуги перед Единым Ктулху Четвертой Степени, из нержавеющей стали. А ведьма Кука – патент. Теперь только она во всей Гвазде смеет гнать гмызь, не опасаясь Налоговой Стражи, за выговоренные сорок процентов в пользу казны и десять в общественный фонд поместного поросенка Нафочки.
Награждение Нафочки отмечала вся Гвазда. Отмечала как обычно: «пила, шумела, справляла нужду», как писал о гваздевских праздниках два века назад великий поэт Некрасов.
Один я, утомленный гмызью, не выходил из дома и думал: странно все это. Вроде Ктулху Единый, а получается – разный: у Нафочки Первой Степени, а у кузнеца – Четвертой…
Иван-тракторист придумал, как можно с телефоном в шахматы играть.
Пришел и спрашивает, есть ли у меня телефон. Есть, отвечаю, еще дедом из Германии привезенный, трофейный. Большой, черный, из эбонита. Выбросить рука не поднимается. Вещь, конечно, бесполезная, после Дела о Загробных Дезертирах все телефонные станции были закрыты, аппаратура пошла под паровой молот, а провода – в плавильный котел, но телефон у меня остался как напоминание: бди!