Василий Щепетнёв – Марс, 1939 (страница 59)
Петров приложил ухо к земле.
Если держать его так долго-долго, оно пустит корни и примется. Спасает только гильотинная ампутация, но ее осудил Господь наш – Матфей, двадцать шестая глава, стих пятьдесят второй.
Он переместился в сторону, опять прислушался. Будет.
Петров встал, побрел к застывшему терновнику. Колючий, цепкий, не разгуляешься. Совершенно не приспособленное для засад место. Зря ползал, пачкал и мял еще вчера браво сидевшую форму.
А может, и не зря.
Он успел пройти четверть часа новой пустошью, когда позади, из покоренной посадки, но в километре от прохода, показались конные. Двое. Странно. На слух три лошади по меньшей мере. Одна для него? Заботливость умиляла до слез.
Он бежал назад, в кустарник, стараясь не споткнуться о вспучившую вдруг кочками землю.
Лошадь под первым всадником поскакала резвее, второй, напротив, поотстал, дожидаясь третьего, видно, старшего, лишь сейчас выехавшего в поле.
Понадеялся на заботу и ласку. Жди, сейчас приласкают.
Всадник все ближе. Дурашка, думает – страшный.
– Стой! Стой, говорю! – И застрочил из автомата, стараясь отрезать Петрова от посадки.
Не зря автоматическое оружие разминулось с кавалерией. Стрелять на скаку из автомата, да из какого автомата! Нет, поспешил с выводами: строчка второй очереди пролегла совсем рядом.
Петров остановился, выхватил пистолет.
В случаях неясных и запутанных следует полагаться на классовое чутье. Конный пешему не товарищ. Все мы немножечко лошади, каждый из нас по-своему… третья очередь явно шла поперек Петрова, и, обрывая ее, он выстрелил.
Смолк автомат, и лошадь, проскакав совсем немного, остановилась, увязнув в густом полуденном зное.
Оставшиеся всадники направили коней в поле, прочь, аллюр три креста, галоп. Трусоваты оказались. Или этот – их ударная сила, а они начальники, командир да комиссар?
Петров высвободил ногу убитого из стремени, и тот сполз наземь.
Штатская, гражданская одежда вневременного покроя, брюки да рубашка, изрядно поношенные. В карманах – кисет с самосадом да сложенный в несколько раз обрывок газеты. Бумага старая, а спичек нет.
Он прошел по следу коня – мерина, если для протокола. Налетят в чистом поле – кто? откуда? – поди догадайся.
Ствол автомата горячий. Ни следа ржавчины. Не новый, но вполне добротный пистолет-пулемет Шпагина. Диск опустошен наполовину; его, Петрова, пуля так и не вылетела. Ремень брезентовый, потертый.
Он направил ствол в небо и выпустил длинную очередь. Конь и ухом не повел.
Улица курковая, улица штыковая, и пороховая, и патронная…
Он шел, закидывая в посадку части автомата. Неполная разборка, курс молодого бойца.
Шорник, что сбрую ладил, – последователь Собакевича. Грубо, но сносу нет.
– Ну, Сивка, гуляй. – Он шлепнул мерина по боку; тот охотно зарысил вслед далеким всадникам.
И пешком дойти можно. Сапоги казенные, больше стоптал – больше усердия выказал. Верой и усердием все превозмочь удается.
Всадники исчезли в жарком мареве, не доскакав до горизонта. Овраг. Олений лог, как значится на старых, дореволюционных картах. Если правее забрать – попадешь в деревню Староскотинное, где гувернанткой при барских детях служила впоследствии известная романистка. Сестричка Бронте? Нет, те, бедняжки, не бывали в России.
Деревня открылась вдруг: миновал редкий кустарник – и вот она, вся туточки.
Повыше, на юру, – господская усадьба, а пониже – крестьянские избы.
Жарко, должно быть, пылали.
Он ходил среди черных плешин, отдельные былинки не могли затянуть их, мало времени прошло. Тридцать девять лет – ничто на геологических часах.
Даже раскатанные бревна сгорели дотла, не оставив и щепы, головешки. Брось спичечный коробок в мартен – примерно похоже.
Петров дошел до каменного дома. Когда-то двухэтажный, свысока глядевший на подлые избы, он и получил больше – хотя куда уж больше. Стены – толстые, сложенные на века, уцелели едва выше колена, остальное смелó, будто городошная бита угодила в «бабку в окошке».
Он прошел в сторону рассыпанных осколков дома. Копоть горелого дерева на остатках штукатурки, прилепившейся к красным звонким кирпичам; часть лестничного пролета, странно лежавшая в ста шагах, уже на склоне юра, ступени покрыты небесно-голубой лазурью – это расплавленные медные прутья пропитали мрамор ступеней, а дожди превратили короткий блеск медного золота в ровную, приятную глазу ярь.
Эпицентр взрыва – к северу. Петров сверился с часами. Четырнадцать сорок. И шестьсот микрорентген в час. Суммарная доза – двадцать две сотых биологического эквивалента рентгена. Сущая безделица.
Он вытащил аптечку, достал пенал с большими желтыми таблетками. За маму, за папу.
Угол дома отбрасывал тень – густую, почти черную. Место наибольшего сопротивления, стены здесь сохранились в рост. Невзрачное, но удобное для привала место.
Скромный обед, шесть перемен. Карта вин: каберне, виноградник Ваду-луй-Ваде, урожай семьдесят восьмого года, кагор Чумай восемьдесят четвертого.
Низкий рокот с запада, со стороны пройденного пути. Два вертолета, зеленые, краснозвездные, кружили в небе, вынюхивая след. Обещанная войсковая часть. Правда, в штабе округа о ней никто не знает.
Ищите, голуби, ищите.
Он укутался камуфляжным полотнищем, лег у стены. Послеобеденный отдых как причина сокращения сферы влияния Испании на рубеже семнадцатого и восемнадцатого веков.
То Испания, а то – Россия.
Вертолет шел совсем уже низко, черная пыль заклубилась над старым пепелищем, и летчик поспешил набрать высоту.
Молодец.
Петров прикрыл лицо краем полотнища. Как хотите, а соснуть полчасика – первое дело. И для пищеварения польза неоценимая.
Он дремал под шум винтокрылых ищеек, они превращались в зеленых мух, сдуру залетевших в комнату и отчаянно кидавшихся в стороны, надеясь обрести былое небо, ветер и навозную кучу. Липучки на вас нет – широкой желто-коричневой ленты, цепляемой на шнур лампочки. Сядет на нее муха и приклеится всеми лапками, сколько бы их ни было – четыре по Аристотелю, шесть по школьному учебнику или восемь-десять-двенадцать, как докладывают любопытные натуралисты из разных уголков нашей великой и необъятной Родины.
Пробуждение сопровождалось воробьиной дракой из-за кусочка бутерброда, расточительно оставленного на салфетке. Пока двое наскакивали друг на друга, появился, как обычно бывает, третий, ухватил в клюв спорный кусочек и полетел, стараясь удерживать равновесие, а драчуны, объединенные жаждой справедливости, поспешили за ним.
Вертолеты стрекотали у горизонта, далеко. И не надоест?
Он причесался, прихорашиваясь, салфеткой прошелся по сапогам. Нет, адъютант его превосходительства не получится, слишком много пыли, неглаженности, щетины на щеках. Поле не штаб, не способствует блеску. Обошли с победой мы полсвета, если нужно, повторим, солдаты, в путь, в путь, в путь…
Он спустился с возвышенности, порой потревоженные камешки скатывались по склону, но, встретив неровность, стебелек травы или другой камешек, останавливались. Какая малость нужна, чтобы удержаться…
Староскотинное осталось позади. Два часа буераков – и вот впереди новая посадка. Зеленая. Невысокая. Молодая.
Он подошел поближе. Лет двадцать дубкам, не больше. Деревья посажены ровно, рядами, в середине – широкий проход, утоптанный копытами. Лепешка конского навоза – старая, двухдневная. Питаются кони скудно. А с той стороны что?
Поле, просторное, ухоженное. Порубленный осот жух на солнце, а цепочка полеводов, расставленная через рядок, шла навстречу, пропалывая кормовую свеклу, бурак. Тяпки, тяжелые, треугольные, поврозь взлетали и падали вниз, подрубая сорняки и рыхля землю. Аккуратно работают, не спехом, а женщина на краю, в красной косынке, успевает и свой рядок полоть, и замечание сделать. Звеньевая, похоже. Три человека из семерки – мужчины. В диковинку у нас.
Он вышел на идущую вдоль поля дорожку – неширокую, с глубокими узкими следами подвод.
– Здравствуйте!
Тяпки железными головами уткнулись в землю, спины распрямились.
– Не признаю вас что-то. – Звеньевая уголком платка промокнула лоб.
Остальные переводили взгляды – с него на звеньевую, со звеньевой на него. Запарились здорово. Одежда – то же «наследство империи» – галифе да гимнастерки, на женщинах – форменные юбки, но все старое, застиранное до седины. И обувь – лапти. Оно и лучше, ноги дышат, но – непривычно.
– Не признаю, – повторила звеньевая.
– Мы с вами и незнакомы, я впервые в этих местах. В Курносовку иду, да, боюсь, с пути сбился. Куда прибрел, не подскажете?
Лицо звеньевой, миг назад усталое и смущенное, закаменело.
– Какую Курносовку? Не знаем никакой Курносовки. Идете – и идите себе, не мешайте трудиться.
Говор вязкий, с двойными ударениями в длинных словах. Она склонилась больше прежнего, лезвие срезало бок бурака, и, не дойдя рядок, звеньевая перешла на новый, а за ней и все звено.
– То не бригадир ваш? – Петров указал на всадника, показавшегося на краю поля.
Звеньевая обернулась, закричала с облегчением: