Василий Щепетнёв – Марс, 1939 (страница 27)

Ходики на стене стучали громко, представлялось, что это дятел долбит сук, на котором сидят нынешние мелкие тактики, кусошники, смердящие блудословы, но помогало мало – голова болела.

Скрипнула дверь. Надя пришла.

– Я припозднилась. Свалилась нежданная работа. – Она служила в управлении восточных железных дорог, по возрасту имела право на сокращенный день, могла и совсем не работать, но тянула воз вровень с молодыми. При увольнении – неизбежное поражение в категории. Да.

– Замечательно, – невпопад отозвался Лернер.

– Немецкая пунктуальность отошла в прошлое, как и исполнительность. Представляешь, до сих пор не утверждено гражданское расписание на зимний период. В последний момент вернули на переделку. Разгрузить шесть направлений, сдвинуть рейсы на дневные часы.

– Военные командуют?

– Они, но отдуваться нам. – Она показалась из прихожей. – У тебя все в порядке? Какой-то усталый. Давно дома?

– Усталый? – Он понял внезапно, что это правда. Не было сил подняться с дивана, даже раскрыть книгу, и именно поэтому он встал. – Я чайку разогрею.

– Я сама, сиди. – Надя прошла на кухню, но оставаться одному не хотелось.

Кухня была просторной и пустой. Питаться полагалось на службе, в столовых, в домовых кухнях; немощным доставляли еду на дом. Самостоятельная готовка практически исключалась, разве мелочь – чай, бутерброд сделать, и то – категориям не ниже Б, имеющим доступ к буфету. Остальным готовить было не из чего, да и не на чем, газ из труб исчез давно, керосин – стратегическое сырье, а электричества полагалось по три киловатт-часа на человека. В месяц.

Мелочные обывательские мыслишки-насекомые одолевали Лернера. Надо, надо отдохнуть.

– Ты голодна?

– Нет, какое. Дополнительно кормили, за сверхурочку. Опять полнею. – Она хлопнула себя по животу. По тому месту, где когда-то был живот.

– Тогда оставь. Я тоже не хочу.

– Что? – Сейчас она действительно встревожилась.

– Мутит. Тошно.

– Ты устал. Ты опять устал. – Она взяла его за руку, вывела из кухни. – Голова?

– Немного. Чуть-чуть.

– Посиди.

Зажурчала вода из крана. Через минуту Надя вернулась: сложенное мокрое полотенце ловко положила на лоб, под спину подоткнула думку.

– Сбегаю за Гольцем.

– Не стоит, – неискренне воспротивился он.

– Ты сиди. – Она шуршала пыльником. – Я мигом.

Почему нет? Врач жил рядом, в соседнем подъезде, не раз обращался к Наде с просьбой устроить билет. Рад будет оказать ответную услугу, не говоря о том, что лечить жильцов дома вменено ему в обязанность. Лечиться по обязанности – фу! Лернер вспомнил, как без протекции, Надюша была в отъезде, удалял зуб. Увольте.

Компресс помог: прохлада проникла под череп, и мысли стыли, как стынет холодец на леднике. Или река, чистая, сибирская, прозрачная насквозь, но ударит мороз, и шуга прикроет всё – отмели, камни, коряги, – берегись, чужак!

Холодная струйка стекла за шиворот, и Лернер встал, передернул лопатками. Полотенце свалилось, и тотчас же затлел, разгораясь, жар головы, нижняя губа занемела.

Где же доктор?

Крепясь, он прошелся по комнате, задержался у шахматного столика, где фигурки слегка запылились, столь долго стояла позиция партии с Максимом. Игралась партия третий год, ходы передавались в письмах, а писались они реже и реже. Недосуг. Забавы. Прошло время забав, давным-давно прошло. Или, напротив, вернулось? Все бросить и довершать жизнь в ветеранском собрании, командуя деревяшками, коли разучился управлять людьми?

Он резко смахнул фигуры. Звуки падения отрезвили и устыдили его. Лернер наклонился, поднимая с пола бессловесные армии. Нехорошо, если Надя заметит, огорчится.

С покрасневшим от прилива крови лицом он искал шахматы и выпрямился не раньше, чем поднял последнюю пешку.

Успел к приходу врача.

– Что наш больной? – Гольц, толстый, шумливый, вкатился в комнату. – Э, батенька! По лицу ясно, ремонта не требуется. Крохотная профилактика, не более. На что жалуемся?

– Совестно вас беспокоить, право. Голова приболела немного.

– В висках стучит?

– Временами.

– Затылок давит?

– Когда наклоняюсь.

– Сердце?

– Не чувствую. Изредка защемит, если быстро по лестнице поднимаюсь.

– Отлично, отлично. – Гольц раскрыл саквояж, старый, натуральная кожа, вытащил аппарат для измерения давления, молоточек, зеркальце, деревянную трубочку. – Раздевайтесь.

– Да у меня только голова…

– Раздевайтесь-раздевайтесь. Тепло, комаров нет, чего ж церемониться.

Лернер покорно сносил расспросы, постукивания, замес живота, сгибал и разгибал руки, приседал, послушно глядел в зеркальце, которым доктор слепил его, пуская зайчик.

– Позвольте коленку – постучать… М-да… А теперь встаньте, закройте глаза и указательным пальцем коснитесь кончика носа…

Потом мерялось давление, на одной руке, на другой, выслушивалось сердце, еще и еще…

Наконец доктор вернул инструменты в саквояж.

– Нервы. Одни только нервы. Легкие – отличные. В сердце шумок, но пустячный. Э-э… Стул нормальный?

– Да.

– Вот видите! – невесть чему обрадовался Гольц. – Рациональная диета. При вашей конституции, доведись, ну, в порядке гастрономических фантазий, доведись вам икру ложками наворачивать, кулебяки и трюфеля с расстегаями – в год кондратий хватит. С окаменением мозга. А при диете – смотреть приятно.

Лернер торопливо застегивал рубаху.

– Значит, ничего страшного, доктор? – Надя пытливо смотрела на врача.

– Абсолютно. Главное – отдыхать. Не выматываться. Я микстурку пропишу, попьете недельку-другую. И обязательно гулять перед сном, полчасика ежевечерне. Сегодня и начните.

– А травы? Стоит травы пить?

– Ну… Пустырник, валериану… Не повредит.

Надя с Гольцем вышли в коридор, о чем-то зашептались. Конспираторы.

Заправив рубаху в брюки, Лернер попытался прислушаться, затем подошел к двери. Не вовремя скрипнула половица.

– От Дмитрия, братца, вестей нет? – Вопрос был скользкий. Правда, Гольца они знали давно, еще по Швейцарии, и подвохов не ждали.

– Нет, – коротко ответила Надя.

– Мы ведь с ним однокорытники. Как развела судьба. – Доктор вздохнул. – Ну, я побежал. Помните, Надежда Константиновна: покой, прогулки и сон.

Лернер на цыпочках вернулся к дивану, пережидая, пока уйдет Гольц.

– Ты слышал, что говорил доктор? Покой! Попроси на службе отпуск.

– Уже. – И он рассказал о сегодняшнем, рассказал, как всегда, без утайки, умолчаний. Надя не перебивала, не охала сочувственно, просто сидела и слушала.

– Пусть отойдет, отстоится, тогда и решишь, – после минутной паузы сказала она.

– Отстоится, – повторил Лернер. Он смотрел, как копается Надя в бюро, перебирая пакетики, и, найдя, радуется:

– Остался один! А завтра закажу в аптеке.