Василий Щепетнёв – Марс, 1939 (страница 182)

До Дубравки мы дошли к закату. Все. Без потерь. Чего не скажешь о Дубравке.

Два двора, Симоненко и Хуторецкого, размели по бревнышку. На снегу валялись не вынесенные – выброшенные из домов пожитки. То, что от них осталось.

– Теперь поняли? – укорял дубравцев омоновский майор. – Никто вам не поможет. Закон нужно исполнять. Вашей Дубравки не будет, точка. Уезжайте, уходите, делайте что хотите, но чтобы духу вашего здесь больше не было.

– Да куда же мне на старости лет… – начала было Евгения Павловна, прежде учитель, а сейчас никто.

– А хоть куда. Вас еще с лета предупреждали. Есть постановление, принятое властью: ликвидировать незаконно возведенные строения.

Он сел в уазик и уехал. Следом уехали и автобусы с омоновцами и с демонтажниками.

Людей из порушенных домов приютили соседи. Вещи, те, которые был смысл беречь, отнесли в сараи, куда ж их еще деть.

Тягач, бульдозер и стенобитный агрегат отвели за околицу, недалеко, метров на двести. За околицей и был лагерь дестроеров – так на заграничный манер прозвали демонтажников, а если точнее, работников передвижной мехколонны строительно-монтажного управления номер четыре.

В лагере, помимо техники, поставили два балка, один омоновский, другой – для строителей. Омоновцы с транспортом – уазиком, но не на щегольском, новом, на котором уехал командир, а на самом обыкновенном, «скотовозе».

Строителям транспорта не досталось. Да и смысла нет. Отправлять на ночь тяжелую технику в район – так вся ночь и уйдет. И горючее нынче недешево. И зачем отправлять, если завтра с утра нужно приниматься за дело? А оставлять без присмотра – ни-ни. Не те нынче времена.

– Ивана-то забрали, – сказал Макар Степанович.

– Не скрылся, значит?

– А он и не собирался скрываться. Забежал на свой двор, там его и взяли.

– Били сильно?

– Крови не было. Снаружи, понятно. Внутри могли что и отбить. Сунули в автобус, под сиденье. Я с ним хотел, не взяли. Стой, говорят, куда поставили, и не рыпайся. Иван-то думает, его побьют, так он к афганцам пойдет за подмогой. – Видно было, что Макар Степанович насчет подмоги сомневался. Я тоже. То есть сомнений никаких не было, была уверенность – никто из норки не высунется.

Темнело быстро. Январь же. В балках топили печурки: из труб шел веселенький дымок.

– Пять омоновцев оставили, и строителей тоже пятеро, – зачем-то сообщил мне Макар Степанович. Может, для истории. Я ж по профессии историк, историк-никто.

Никем я и вернулся в свой дом. Моим он будет еще дня три-четыре, если дела будут развиваться по обыкновенным сценариям. Они, сценарии, просты: поселок сносят под предлогом того, что права на землю не оформлены. Или оформлены неправильно. Или он, поселок, расположен в природоохранной зоне. Или здесь будет возведен важный объект оборонного значения. И так далее и тому подобное. Итог один: поселок разрушен до основания, а затем строится что-то другое, главное – для других людей и, разумеется, уже на совершенно законных основаниях. Например, в соседнем районе, в Листвянке, что граничила с заповедником, теперь элитная экодеревня, минимальная цена коттеджа – миллион европейских рублей. Для москвичей, может, недорого, а для нас… Впрочем, Москва рядом, можно сказать, одним боком мы к ней прислонились, и она через этот бок нам все нутро и выгрызла.

Куда девались люди Листвянки? Хорошо, если есть близкие родственники, готовые приютить. Хорошо, если есть деньги, позволяющие купить жилье. Не обязательно квартиру в городе, хотя бы домик в деревне. Но чем там жить, в деревне? Тут многие работают в области, кое-кто – в Москве. Хорошо, если останется работа, позволяющая снять жилье в самой Москве. Хорошо, если останется подходящая веревка и кусок мыла.

Электричество в Дубравке отключили аккурат тридцать первого декабря, и тьма вокруг лишь изредка разбавлялась огоньками керосиновых ламп или свечей.

Печь давно погасла, пришлось налаживать заново. Вообще-то, в доме был газовый котел, но газ тоже отключили, одновременно с электричеством.

Дубраву объявили природоохранной зоной в восемьдесят седьмом году, хотели строить что-то правительственное. Часть жителей успели расселить. Потом советская власть кончилась, кончились и расселения. Дома еще не рушили, и бывшие хозяева, получившие новое жилье, быстренько продали их беженцам, прибывавшим отовсюду. Те, обжившись, стали перебираться в город и перепродавать жилье уже по второму разу. Некоторые даже строились – а почему не строиться? Ближайшая станция в четырех километрах, до Москвы электричкой три с половиной часа, если экспрессом, есть газ, электричество.

Кто-то в Дубравке жил, а городское жилье сдавал, а кому-то сдавать было нечего. Вот мне, например. Ну, я-то молодой, для меня и дом в деревне – дворец.

И вот теперь пришел черед Дубравки.

Итак: близкие, готовые меня принять, отсутствуют. Работы нет, но готовы взять обратно, сотрудником архива с окладом в семь тысяч восемьсот российских рублей. За эти деньги снять можно разве что кошку с дерева (не шучу: у знакомых москвичей котенок залез сдуру на березу, операция по спасению обошлась в семь тысяч).

Веревка и мыло? Их у меня есть, но – перебьются.

Я вышел во двор. Ветер и снег примерялись друг к другу, но до завирухи пока не дошло.

В сараюшке, в углу, стоял ящик с полудюжиной «Синего ангела», средства для мытья стекол. Наши пробовали его на опохмелку – не пошло. Один умер, двое на всю оставшуюся жизнь ослепли, а главное, хмеля никакого, зря только пили.

Я переложил бутылки из ящика в белую сумку, сшитую из синтетической мешковины. Вернулся домой. Нет, пить я не собирался, да в бутылках и не стекломой был, а нечто иное. Коктейль Молотова. Всё по инструкции: бутылки наполнены на две трети, стенки обмазаны патокой, осталось заменить пластиковые пробки на бумажные. Вот они, из туалетной бумаги «Солнышко» (с юмором у людей хорошо), с охотничьей спичкой в середке.

Но я не торопился. Прежде чем менять пробки, неплохо бы переменить белье. Да и самому измениться, а уж к лучшему, нет – как судить.

Печь грела на совесть, ветер в трубе изображал полет валькирий, а я выскочил нагишом из дома и принял снежную ванну. Бодрит и освежает лучше всяческого кофе. Вернулся под крышу и оделся в чистое белье – действительно, белоснежное. Кальсоны (немодно, но эффективно), фуфайку, толстые носки, удобные перчатки и шапочку. Шапочка моя легко растягивается на все лицо. Такой вот фасон. Полоса для глаз, и довольно.

На часах всего-то десять. Традиции предписывали ждать полуночи, здравый смысл – трех часов пополуночи, когда сон большинства наиболее крепок, а меньшинства… Ну, я сам меньшинство.

Поэтому можно было и отдохнуть перед делом, но я человек слабый и спешил отделаться, мол, сделал дело и спи смело. Или гуляй, кому что нравится. Я поменял пробки в бутылках. Вернул бутылки в сумку. Прилег на пол. По традиции. Есть обычай присесть на дорожку, а у меня – прилечь. Пол у меня чистейший, боцман царского флота пылинки не найдет. И дорожка тоже чистейшая – в этой комнате. В нее, комнату, чужие не ходят.

Было темно, в соседском доме, что справа, спали, слева – укладывались. Строения не то чтобы совсем уж рядом, и забор хороший, просто слух у меня к ночи обостряется. И зрение. И нюх. И…

У дома Зениных неладно. Ломятся в дом Зениных. Не иначе за Ирой пришли.

Зенины от меня шагах в полутораста. Это хорошо. Шапчонку я натянул до самого подбородка, да и кто узнает меня – такого? Никто даже и не подумает. Толстый одышливый очкарик, к тому же ботаник, в смысле – историк. Никакого спецназа в биографии, никаких ушу-карате, обыкновенный трусоватый парень, да еще с кучей болячек – астма, сахарный диабет, астигматизм…

Я вскочил мягко, проворно. Половица не скрипнула.

Прошел в горницу, в сени. Вышел в пургу. И побежал.

Снег еще неглубок. К утру прибавит. Бежать бы так и бежать, но какое… Вот он, двор Зениных. Перед домом заезженный УАЗ. Значит, омоновцы. Из тех, что остались на дежурстве. Все пятеро? Нет, четверо. Выбили дверь и сейчас тащили в машину Иру, которая и кричать-то не могла – во рту кляп-затычка. А чтобы не сопротивлялась, руки заломили.

Это хорошо, что они приехали на машине. Меньше будет беготни.

В пурге они не видели меня до последней секунды. А когда увидели, было уже все равно – она, секунда, была последней буквально. Дня них. Впрочем, как считать. Возможно, мозг каждого еще и жил две-три минуты, если это можно назвать жизнью: шок от перелома шейных позвонков сознание отключает практически моментально. Но отключенное сознание не значит сознание мертвое.

Я быстренько погрузил тела в УАЗ, вытащил кляп изо рта Ирины и махнул рукой – иди, мол. Наверное, в доме не всё в порядке. Наверное, в доме всё даже очень не в порядке – Ира жила с братом и матерью, их стоны я слышал отчетливо и ясно. Но этим пусть займутся другие. У меня – жесткий график.

Мотор работал на холостом ходу, я сел на водительское место, и – поехали! Хороший автомобиль УАЗ, по нашему бездорожью просто отличный.

Следы от протекторов, ведущие сюда, уже наполовину замело. Заметет и следы отсюда.

Я ехал след в след, не зажигая фар. И так видно – мне.

Доехал до лагеря дестроеров.

Никто меня не встретил, – видно, инстинкт подсказал людям, а то просто пурга разгулялась и заглушила звук мотора. Я его не терзал, ехали спокойно, путь ровный, и потому слышно нас было недалеко.