Василий Щепетнёв – Марс, 1939 (страница 173)

– Благодарю. – Доктор любезно указал мне на стул. – Чем могу быть полезен?

– Этот… этот человек передо мной говорил что-то об укусах?

– Да. Лето жаркое, собаки нервничают. Он активист-общественник, сторонник полного запрета домашних животных. В крайнем случае согласен на намордники. Его ко мне направили зачем-то. Хотел узнать точку зрения медиков.

– Тогда я почти по схожему вопросу. Насчет старушки, что с покусами у вас лечилась, Настасье Киреевой.

– Вот как… Простите, кем вы ей будете?

– Никем. Знакомый.

– Она ведь умерла, бабушка.

– Умерла? У вас?

– Нет, не в нашей больнице. С диагнозом «бешенство» ее перевели в инфекционный стационар. Там она и скончалась.

– Бешенство?

– Клиническая картина необычная, но…

– Ведь ее тоже покусали собаки?

– Я бы не сказал, что это были собаки. Знаете, за двадцать лет работы всяких укусов нагляделся.

– Кто же, если не собаки?

– Лет восемь, нет, десять тому назад обратился к нам работник цирка. Его павиан искусал, очень похоже.

– Павиан? У нас?

– Я же говорю – похоже. А кто кусал, вне моей компетенции. Разумеется, при поступлении мы начали антирабический курс, то есть прививки против бешенства, но они не всегда эффективны. Укусы множественные, глубокие…

– И когда вы определили бешенство…

– Когда мы заподозрили бешенство, то перевели ее в инфекционную больницу. К сожалению, бешенство – болезнь практически неизлечимая.

– А прививки?

– Прививки позволяют предотвратить заболевание, но если уж оно началось, то…

– Спасибо, доктор, – невпопад произнес я.

– До свидания. – И доктор раскрыл пухлую папку с историями болезней.

Бешенство, значит.

На обратном пути я молчал, молчал и Егор. Он вообще не болтлив.

Весь вечер и следующий день мы лечили и холили Росинанта, подняли на колеса, установили тент, совершили пробный пробег до города и назад. Вела себя скотинка прилично, лишь изредка показывая норов. Ничего, стерпится – слюбится.

Я, пусть и бессознательно, загружал себя делами. Легче ни о чем не думать, когда нет на то времени.

Отправив Егора в первый самостоятельный рейс, я вернулся в дом, раскрыл блокнот. Составим диспозицию, господа офицеры. Первая колонна марширует на восток, вторая следует за ней до Аустерлица, после чего поворачивает в сторону Синих Липягов, где варит гуляш и наступает на Сокаль.

Работы хватало не на двоих – на троих.

Что пресса пишет? Четвертая, понимаешь, власть?

Виды на урожай проблематичные. Засуха. Влагозапас весны иссяк к концу июня. Но там, где пошли на затраты и наладили полевое орошение, всего полно.

В Глушицах пропал учащийся СПТУ Пронин В. С., шестнадцати лет, среднего роста, был одет… Кто знает что-либо о его местонахождении, просьба сообщить по телефону… Обращает на себя внимание, что это четвертый случай по району за последние две недели; до Пронина В. С. ушли из дому и не вернулись гражданин Чуйков О. Н., 39 лет, житель Украины Лопатин А. А., приехавший навестить брата, и пенсионерка Б. Г., жившая сбором и продажей лекарственных трав. По факту исчезновения последней возбуждено уголовное дело. В первенстве области по футболу сыгран четырнадцатый тур…

Конечно, я могу не читать газет. Не слушать радио, не смотреть телевизор, наконец. Поменьше разговаривать с людьми. Даже переехать в другую область. Но и там, думаю, не убегу от того, что происходит здесь.

Надо разобраться. Иначе я просто свихнусь. Надоело умирать от каждого стука, каждого шороха.

И я полез в стол, где у меня лежал чистый блокнот. Напишем диспозицию. Да. Или завещание?

Перевалив дела на Егора, с утра я двинулся в город. Пунктом первым значилась инфекционная больница. Доктор здесь был совсем непохожий на того, из областной больницы. Долго со мной разговаривать не стал. Узнав, что я не родственник покойной, он, сославшись на врачебную тайну, отказался отвечать на мои вопросы. Ладно, зайдем с другой стороны. Используем личные связи.

Друзей у меня было много. Когда-то. Так мне казалось. Одних уж нет, другие далече, третьи раздружились. Остались четвертые.

Мой сокурсник работал в областном комитете по здравоохранению, облздраве по-старому. Системным администратором. Там поставили несколько компьютеров, и он наставлял пользователей. В основном говорил начальству, когда нажимать на «Reset», и бродил по интернету за казенный счет. Мне он не то чтобы обрадовался, но – узнал. Поговорили немного о делах, кто женился, кто уехал, кто умер. Потом я спросил, может ли он справиться о Настасье Киреевой, скончавшейся на днях в инфекционной больнице.

– В инфекционной? – Сокурсник потер плохо выбритый подбородок. – Они в Сеть пока не вошли. Средств нет. Можно, конечно, попросить одного… Ты говоришь, умерла? Тогда проще. Умерших оттуда возят на вскрытие в патологоанатомическое отделение областной клинической больницы, и, следовательно, протокол аутопсии должен быть в базе данных.

Он сел за компьютер и начал колдовать над клавиатурой. Я отвел глаза, опасаясь приступа комплекса неполноценности. Не освоил я компьютерной грамоты. Да и в моем нынешнем положении ни к чему она мне. Две машины. По пальцам перечту, еще и останутся пальцы.

– Пожалуйста, – показал рукой на экран. – Тут она, твоя старушка. Распечатать?

– Распечатай, – покорно согласился я.

Зашипела хитрая машинка, выдавая лист, я подхватил его, вчитался.

– Мне бы перевести, что тут написано.

– Я больше по компьютерам. По сетям. В медицине – ни-ни. Свяжусь с человеком, он как раз закладывает эти сведения в базу. Мы с ним порой в шахматишки балуемся, по Сети. Сейчас и попробую. – Он снова заколдовал, но не все коту Первомай. – Нет связи, отвалился модем. Попозже повторю.

– Обязательно, это важно. – И, записав телефон, я покинул компьютерный зал. Иначе начнет убеждать завести компьютер и подключиться к Сети. Эти люди немножко зациклились на виртуальности. Идеал, к которому они стремятся, – создать компьютерное окружение, ничем не отличимое от реальности, и жить в нем. А я и так живу в этой реальности, безо всяких штучек.

По городу я всегда езжу с осторожностью – народу полно, и подрезать норовят, и под колеса прыгнуть, и просто показать, что жизнь не мед. Но эта улочка, спокойная и пустынная, подвоха не обещала.

Я притормозил у старого здания, красивого, но давно не ремонтировавшегося, вышел, запер кабину, город все-таки, и пошел к большой двустворчатой двери. Областной краеведческий музей.

Здесь тоже работала знакомая. Даже не сокурсница. Больше. Моя бывшая жена.

Сначала лестницей с чугунными ступенями, а потом длинным мрачноватым коридором я прошел по когда-то хорошо знакомому пути. Постучал. Услышал прежнее «Войдите». И вошел.

Ирина посмотрела на меня своим обычным взглядом – настороженным и смущенным одновременно. За эти годы мы не смогли стать ни врагами, ни добрыми знакомыми. Вроде все нити оборвали, а вот, поди же, осталось что-то.

Следовало бы произнести какую-нибудь банальность типа «Ты прекрасно выглядишь», но язык не поворачивался.

– Что-нибудь случилось? – Ирина отметала самую возможность зайти просто так.

– Нет, ничего особенного. Просто понадобилась твоя помощь.

– Моя помощь? – недоверчиво протянула она.

– Да, как специалиста. Знакомый моего знакомого – журналист, решивший стать драматургом. Пьесу пишет или сценарий, как получится. Его заинтересовала история одной нашей деревни, Шаршки. Он просит собрать сведения о том, что происходило в деревне в тридцатые годы.

– Шаршки? – Смущенность исчезла, уступив место разочарованию. Или мне просто показалось, в моей самонадеянности. Процента полтора еще осталось от прежнего, я имею в виду самонадеянность. – Деревня поблизости от Глушиц?

– Так точно.

– У нас материала может не хватить, надо будет обратиться в архив… – Она задумалась, прикидывая. – Галя, кажется, пока работает. Я попрошу ее.

– Да, москвичи – люди деловые и выделили определенную сумму – для ускорения и взаимной приязни. – Я выложил заранее приготовленные деньги.

Ирина подозрительно посмотрела на меня.

– Убери сейчас же.

– А при чем здесь я? Это Москва.

Она пристально посмотрела на меня, подозревая, не мои ли это деньги. Потом решила, что Шаршки – слишком заумно для такого прагматика, как я.

– По крайней мере, сначала я должна выполнить работу.