Василий Щепетнёв – Марс, 1939 (страница 160)

Очередной безлошадный горожанин подрядил меня отвезти его скарб на новые земли – двадцать соток. Контейнер, купленный по случаю, всякие там лопаты, раскладушки, доски, все то, с чего начинается дачный участок. Я специально смотрел по словарю: дача – дом для отдыха за городом. Монплезир Центрального Черноземья. Ладно, каждый отдыхает как может. Землю ему выделили (вернее, продали, но недорого) неподалеку от Глушиц. Далековато, зато настоящая природа, бодрился новоявленный помещик.

– Раньше у нас вина делали, как раз в этих местах, – разливался он, – отличные вина, по всем меркам.

– Плодово-ягодные? – с содроганием предположил я.

– Что вы, что вы! – Он даже руками замахал. – Натуральные, игристые вина. Северное цимлянское, донское. Слышали про такие?

– Слышал и пил. Но их вроде южнее… В Ростовской области…

– Это сейчас. А прежде виноградарством занимались вплоть до Воронежа.

– Прежде – это когда? При царе, до революции?

– Начали до, закончили после нэпа. Виноград капризная культура, любви требует к себе, а не колхоза.

– Что ж, и климат тогда теплее бы, при нэпе?

– Климат как климат. Работали справнее. А знаете, еще в оны годы, при крепостном праве, в парках тутошних помещиков пальмы росли, лимоны и абрикосы. Всяк перед соседом похвастаться хотел. Выйдут, значит, в парк при усадьбе чай пить – и под банан какой-нибудь усядутся.

– Неужели? – Попался мне краснобай нынче.

– Совершенная правда. А секрет был в трудолюбии, ну, и дешевизне крестьянского труда. Для пальмы на холодное время сооружали теплицу, а летом разбирали, и получалось, будто растет сама собой. Груши свои ели, персики, мандарины. Розы круглый год на столе стояли. Многое умели в старину, многое. Что здесь, на Соловках, на севере сады цвели.

– И вы надеетесь возродить, так сказать, славу наших садов?

– Славу не славу, а сделать кое-что можно. Районировать сорта, вспомнить старые приемы. Я ведь сам из деревни и сельскохозяйственный кончал. Потом, правда, всё в городе работал, но помню, помню землю… Тут начать только надо, втянуться, а природа свое скажет, отблагодарит…

Далее он весь остаток пути посвящал меня в планов своих громадье, но совета не спрашивал. И хорошо делал. Участок действительно оказался в славном месте, будь он хотя бы гектаров десять, можно бы затеваться, а… Не мое это дело.

Разгрузив Чуню, мы с дачником распрощались. У того как раз начинался отпуск, и обещал он быть незабываемым. Пожелав ему успехов в основании родового гнезда, я посмотрел по карте. Шаршки были в двадцати верстах, не совсем по пути, но и крюк невелик. Время не позднее, почему не навестить родственника. Заодно и дяде Ивану весточку будет приятно получить.

Нашлась деревенька не сразу, но я не спешил – ехать вот так, без дела, безвыгодно – это и есть мой отдых. Я искупался в речке, неглубокой, но чистой, обсох и лишь затем направил колеса к лагерю практикантов. Да, к сожалению, к лагерю. Появился, появился мусор, пусть и не битое стекло.

Мне повезло, дневалил Петька.

– Где остальной народ?

– На участке. Я пораньше ушел, ужин сготовить.

– Допоздна работаете. – Было шесть вечера. Впрочем, дни теперь длинные.

– Пока погода стоит. – Петька высыпал в котел над костром пачку риса «Анкл Бенс». Судя по мусору, питались они именно полуфабрикатами.

– Ну, и как тебе здесь?

– Да ничего, – неопределенно ответил Петька.

– Что, тяжела наука на практике?

– Нет, сносно. – Но энтузиазма я не расслышал.

– Какие-нибудь проблемы?

Он длинной поварешкой размешивал рис, а сам, похоже, решал, говорить или нет.

– Ерунда, – наконец ответил он. – Совершенная ерунда, просто устал немножко.

Вот, еще один утомленный. Это у нас семейственное.

– Может быть, ну ее, практику? – вдруг предложил я. Предложил всерьез. Захотелось и самому уехать, и Петьку увезти. И остальных тоже.

Петька мгновение колебался, потом рассмеялся:

– Скажете тоже. И я хорош. Все идет нормально, работа интересная, тема неизбитая. Несколько печатных работ гарантировано, задел для диссертации.

– Твоей?

– Каждому своей. Мне – кандидатскую, Камиллу Леонидовичу – докторскую.

– Уже пишете?

– Напишем. Сейчас с этим проще. К окончанию университета и защищусь… – Петька начал разглагольствовать и строить планы. На него это непохоже, обычно он предпочитает делать, а не болтать.

– Ты, может быть, черкнешь пару строк домой? – предложил я ему.

Петька осекся, как-то испуганно посмотрел на меня:

– Вы что-то сказали?

– Письмо, говорю, напишешь? Мать, небось, волнуется.

– Что волноваться, не на войне. Сейчас напишу. – Он снял котел с огня, прикрыл крышкой. – Бумагу только возьму. – Он сбегал в палатку, вернулся с толстой тетрадью. – Это мой дневник.

– Научных наблюдений?

– Нет, вообще… – Он начал быстро писать. Я поглядывал по сторонам.

– Э, да вы работаете рядом, да? – Мне показалось, что я расслышал голос докторанта.

– Совсем рядом. Шагов двести, просто за деревьями не видно, – не отрываясь от бумаги, ответил Петька.

Не видно – значит, так тому и быть. Обходить деревья ради праздного любопытства не хотелось. К тому же и Петька докончил письмо, свернул солдатским треугольником, где и выучился, и протянул мне:

– Вам пора, наверное.

Стало ясно, что меня выпроваживают. Почему, зачем, допытываться я не стал. По дороге назад думал, но ничего толкового на ум не приходило. Разве что особенно интересное нашли и держат в тайне. Черноземные алмазы или золотую жилу. Золото партии. За деревьями.

Вечером, у дяди Ивана, меня спросили, как мне показался Петька, его практика, житье-бытье. Я отвечал честно – вид здоровый, щеки румяные, место красивое, практика идет хорошо, научные статьи готовит. Притомился чуть. Места моим смутным чувствам в разговоре не было. Что сказать? Не нравится мне что-то? А что именно? Я попытался определить что, и оказалось – пустое. Мое личное отношение к данному ландшафту. Вкусовщина.

Спал я и эту, и последующие ночи крепким сном честного трудящегося. Если что и снилось, то поутру забывалось сразу и начисто. Тонны, километры и барыши вытеснили туманные предчувствия.

Тем не менее на десятое июля я никаких иных дел, кроме эвакуации Петькиной практики, не планировал. Маленько передохну.

Сушь стояла большая, не даст Бог в ближайшее время дождичка, великой будет. Крестьяне тревожно смотрели на небо, на поля, да и мне радоваться нечему. Воздух возить, как не уродится ничего? Правда вечером обещали – идет! Циклон из Атлантики! А сегодня должен быть крестный ход.

Дождя!

Такими вот мыслями я отвлекал себя всю дорогу. Это я позже понял, что отвлекал, тогда казалось – реальные заботы реального работяги.

Речушка обмелела, вода спала на треть, но оставалась чистой и прохладной. Никакого желания купаться не было. Хотелось поскорее вернуться и заняться обычными, повседневными хлопотами.

Мусору в лагере поприбавилось, но никто меня не ждал. Я-то надеялся, что все готово, собрано, сложено, упаковано, а – зря. И никого нет. Я посигналил, гудок у Чуни громкий, но никто не спешил ко мне с извинениями или объяснениями. Заработались, да? Раздраженный, я пошел туда, откуда в прошлый раз доносились голоса практикантов. Если они думают, что у меня других дел нет, кроме как мотаться на край глухого района, то ошибаются. Пусть ищут другого извозчика.

За деревьями, в низине, лежало кладбище. Старое, давно заброшенное, непомерно большое для крохотной деревеньки. Я спустился, подошел ближе. Вот она, практика. Словно кроты изрыли – тут и там виднелись кучки земли, дыры, идущие вглубь, вниз – прямо над могилами. А некоторые и вообще выглядят разрытыми. Образцы почв. Однако…

Я побродил между рядов могил. Большинство – самые скромные, но встречались и мраморные плиты, настоящего мрамора, не крошки. Правда, старые, еще дореволюционные. Как не украли? Народ нынче ушлый, все украдет, все продаст. Видно, не пронюхали, деревенька скромная и уж больно далекая. Очередь не дошла.

Запах от потревоженных могил претил, и я поспешил покинуть кладбище. Куда все же они подевались?

Я решил съездить в саму деревеньку. Вблизи она производила еще более удручающее впечатление: некрашеные, нечиненые дома, косо врастающие в землю, отсутствие обычной живности – кур там, уток, коз, да просто отсутствие людей.

Окна и двери заколочены кое-как, больше для порядку. Большинство досок и с самого начала были трачеными, трухлявыми, а сейчас и вовсе ни на что не годились. Отдирать их от дверей я, конечно, не стал, но тоски они поприбавили.

Наконец попалась изба жилая. Две курицы разгребали что-то во дворе, и вся скотина. Нет, еще кошка – она сидела на порожке, словно следила – за мной, курами, просто за жизнью. Серенькая, с темными полосами и невзрачной шерсткой, таких по округе на дюжину тринадцать. Порода среднерусская обыкновенная. Подкупает у таких кошечек морда. Просто не морда, а лицо.

Я долго разглядывал и двор и кошку лишь потому, что не хотелось стучать в дверь, беспокоить. Беспокоить не хозяина – себя. До сих пор ничего особенного не произошло – ну, нет ребят, бывает. Отошли на новое место, образцы взять, а с отъездом решили повременить. Что меня не предупредили, так впервой разве сталкиваться с людской необязательностью?

Занавеска крохотного окошка качнулась. Смотрят на меня, стало быть. Теперь медлить просто невежливо.