Василий Щепетнёв – Марс, 1939 (страница 134)

– Нехорошо. Чай разлили, свечу загасили. И вообще, компрометируете высокое звание чекиста… Раз уж так вышло, давайте-ка посмотрим, только больше не шалите так. – Петров накинул одеяло на окно, закрываясь от лунного света. – Видите?

На столе мерцал красный огонек.

02:10

– Что вы собираетесь делать? – Голос усталый и старый.

– Огонь зажгу. – Петров чиркнул спичку, поискал на полу свечу. – Уютнее и пристойней.

– Ладно. Вы убили оборотня, я нашла камень. Договоримся?

– Алла, вам не кажется, что всего этого можно было избежать? Одинг, Зина, Муратов, аспирант, наш системный оператор, Малахов…

– Кладовщика не забудьте. Слушайте, не стройте из себя праведника. Некробиологические структуры, как же. Охотники на мертвецов, ночная стража, вот ваше прозвище. Зря не назовут.

– Всяко бывает. – Петров держал рубин на ладони. – Что же вы посоветуете?

– Разойдемся по-хорошему. Вы пьете чаек и спите до утра, в чае действительно снотворное.

– Что ж тут для меня хорошего?

– Убитый вами оборотень не последний в конторе. Себя не жаль – о семье подумайте.

– Это вы зря. – Петров протянул стакан женщине. – Пейте.

– А если не буду?

– Просто оглушу. Мне уходить нужно, а вы мешаете. Сотрясение мозга, оно в кино быстро проходит, а в жизни…

– Уйдете, и дальше?

– Как получится. Начальству виднее.

– Начальство-то у нас в конечном счете одно.

– Может быть. Да мы разные. Так пьете?

– Черт с вами. – Она жадно осушила стакан. – Видите? Безвредное снотворное. Пользуйтесь беспомощностью дамы… – Алла медленно осела на пол.

Не обращая на нее внимания, Петров начал собираться. На велосипед, и тишком, кривыми дорожками.

03:00

Пора, пора уходить. И насчет начальства нужно подумать, Алла права.

Перед рассветом в лесу особенно темно.

Часть пятая. Оборотень

– Говорите только о приятном или самом обыденном, о пустяках. Болезни, смерти, пожары пусть остаются за порогом санатория. – Врач повел рукой, и накрахмаленный халат, слегка тесноватый, сделал движение натянутым, нарочитым.

– Хорошо, хорошо, – закивала, соглашаясь, мать. – У нас ничего дурного и не случилось, жук колорадский, правда, расплодился. Все лето собирали, давили…

– Про жука можно, но не более. Лечебно-охранительный режим. И вот еще: вы какую-нибудь литературу привезли? Газеты, журналы, книги?

– Нет. А надо было?

– Именно что не надо. Любой здоровяк от наших новостей в тоску впадет. Мы специальные стенды организовали с вырезками из свежей прессы – про хорошее. И книги у нас есть, и кино показываем доброе. В основном старое, да…

– Везде бы так, – вздохнула мать. – Включать телевизор страшно, особенно к ночи.

– Мы и не включаем. Что в сумке у вас? Продукты?

– Я помидоров привезла ему, яичек…

– Много?

– Десяток. Да они свежие, третьедневные, куры у нас свои.

– Колбасы, консервов нет?

– Нет-нет, я знаю, нельзя.

– Хорошо. Хотя напрасно, питание у нас отличное, я бы сказал – гвардейское. Лейб-гвардейское! – Толстый палец указал в потолок. – По старым цековским нормам. Это же цековский был санаторий.

– Спасибо, спасибо, – по привычке поблагодарила мать и искательно, робко глянула в лицо доктору. – Мне бы Бореньку… Поезд… – Она сбилась, затеребила ручки сумки, коричневой, в мелких трещинах.

– Сейчас у него прогулка. Вас проводят. И помните – позитивные новости, отличное настроение, оптимизм – главное лекарство.

Полный, массивный санитар – или фельдшер? – разбери поди, наверное, больничное ест, от Бореньки, – вывел ее в парк. Сосны под солнцем пахли светло, ясно, и ветерок с моря чудный. Замечательный санаторий. И дорогой. Она видела объявление в кабинете врача, о продаже путевок. Для богачей, кому еще осилить столько? Но Бореньке бесплатно, от администрации. Это сколько же выходит – за три срока? – она зашевелила губами, подсчитывая, но санитар удивительно легко для его сложения тронул за плечо, указал на широкую спину:

– Ваш сын.

Он шел впереди, немного сутулясь, и голова его, стриженная почти наголо, повернулась на ее зов вместе с туловищем. Шею застудил, похоже, купается в море, а оно холодное.

– Мама! Ты здесь?

– Приехала, приехала, Боренька. – Она хотела его обнять, но удержалась, вон какой взрослый, большой, застесняется, взяла за руку. А все-таки похудел, чуть-чуть, но похудел, здоровой, жилистой худобой. И кожа загорелая, ни прыщика.

Туча прикрыла солнце, и сразу ветер озлился, стало прохладно.

– Идем в беседку. – Сын провел ее, поддерживая под локоть, и матери сразу стало спокойно, надежно. Стоило ехать, чтобы увидеть – взрослого, здорового, ничуть не больного. Что и осталось – долечат. Ох уж эти соревнования…

Они говорили беспорядочно, сумбурно, перескакивая с одного на другое, мать старалась следовать наказу доктора, но хорошие новости быстро кончились, и тогда она раскрыла сумку:

– От старых кур. Новые, я полсотни взяла, один цыпленок подох, – правда, не раньше твоего возвращения нестись начнут. Ты ведь побудешь дома до нового семестра?

– Посмотрим. Побуду, наверное. – Сын развернул обернутое газетным клочком яйцо, осторожно надбил, снял скорлупку и проглотил, смакуя.

– Свежее.

К концу разговора Боря выпил весь десяток. Мать совсем успокоилась, ладно со здоровьем. Он всегда так, неделю может не есть яиц, две, а потом разом – дюжину. Обязательно свежих.

Она взглянула на часы.

– Ох, Боренька, мне назад собираться. Расписание такое, поезд раз в три дня ходит, а на самого разве оставишь хозяйство надолго? – Она заметила, как поморщился сын на «самого». Не сошлись они с отчимом.

– Давай порядок наведем. – Сын поднял с пола бумажки, те, в которые заворачивались яйца. – Когда поезд-то?

– Через час. Пока до станции дойду, запасец нужен, мало ли… Я бы задержалась, да разве сам справится… – Она умолкла. Два медведя, сын да отчим. Не уживаются. Она почти силой вырвала последний клочок, скомкала, сунула в карман кофты. – До свидания, Боренька. – Не сдержалась, обняла, расплакалась.

– Да ладно, ладно. – Сын вывел ее из беседки. – Ты напиши, если что… И я напишу. Или приеду.

– Раиса Алексеевна, – позвал санитар. Ишь, запомнил. – У нас машина до станции идет, подбросим.

– Иди, иди, – подтолкнул сын мать.

– За воротами машина, серая «волга», – подсказал санитар.

Она спешно передала сыну кулек помидоров, зеленоватых, твердых, дозреют, глянула в глаза и пошла быстро к выходу.

Не простил, так и не простил, что второй раз вышла замуж. С Егором, новым мужем, словом не перемолвился, словно и нет его, Егора.

Не сошлись. Завернув за кусты, она украдкой, таясь сама себя, вытащила из кармана мятую бумагу, кинула в гущу зелени и заспешила дальше, а ну как не станет ждать машина, уедет, а она устала, так устала…

– Белое пятно, поле чудес. – Ветер трепал планкарту, и инспектор поспешил убрать ее в портфель. – Как говорят летчики, видимость миллион на миллион, в смысле простора. Коммуникации витаминного забора в стороне, за теми столбами. Копайте смело и помните: клады есть собственность государства!

Ли на шутку не отозвался. Авраам с умеренно помятой купюры печально улыбнулся, перекочевывая в руку инспектора по надзору за проведением земляных работ. Пятерка – помимо легальной, через банк, оплаты, обложенной налогом и разными словами.