Василий Щепетнёв – Марс, 1939 (страница 125)

– Давно начали? – справился шепотом.

– Минут пять. Слушайте, слушайте.

– С прошлого года… – Одинг выглядел довольным, даже вальяжным. Просто приват-доцент девятьсот тринадцатого года. – С прошлого года нашим курсом организована экспедиция. Слово, конечно, громкое, но это – общепринятый термин. Мы изучаем деревню Малый Маклок, от нашей базы отдыха четыре километра к югу. Объект выбран не случайно – судьба Малого Маклока намного опередила судьбу «неперспективных деревень». Образованный в тридцать первом году колхоз «Красный пахарь» ликвидировали в сорок восьмом в связи с предполагаемым затоплением земли Донским водохранилищем. Жители частью были переселены в соседние колхозы, а частью направлены на всенародные стройки. Большую часть нажитого добра они, естественно, взяли с собой, но и оставленного, брошенного оказалось немало… Непосредственно поиск, я чуть было не сказал – раскопки, проводит наш аспирант Володя Рогов. Он и еще пятеро студентов университета составили подробнейший план деревни, вы можете ознакомиться с ним, а также опись находок. Кое-что из найденного я сейчас покажу. – Вадим Сергеевич поднял знакомой формы предмет. – Прекрасно сохранившаяся вещь. Ее аналог имеется на кухне у большинства присутствующих. Узнаёте?

– Мясорубка? – предположила Вера.

– Совершенно верно. Деревянная, целиком из дерева.

– Почему?

– Железная была не по карману, вот деревенский умелец и смастерил от нужды. Измельчали не мясо, конечно, а вареные овощи, для скотины. И себя. Следующий предмет гораздо изящнее. – Он указал на зеркало. – Роскошно для избы, не правда ли? Но после революции подобные вкрапления встречались почти повсеместно в крестьянском быту.

– Откуда ж им там быть? – приподнялся с места кладовщик.

– Экспроприация экспроприаторов. Стихийный раздел имущества помещиков. Ближайшие к деревне усадьбы – Веневитиновых и дворец принцессы Ольденбургской. А потом – перепродавалось, менялось… Третья находка – самая ценная. – Одинг поднял толстый том. – Своего рода бухгалтерская книга и одновременно дневник. Крестьянин Ситник Иван Филимонович начал вести его с первого февраля тысяча девятьсот восьмого года, с пятнадцатого по семнадцатый продолжила жена его, Пелагея, а потом, до марта тридцать первого, записи опять сделаны рукой хозяина. Мелочи быта, расходы, происшествия типа «у Сердюка занял коробку серников», что и составляет, собственно, жизнеописание. Ведь мы знаем о тех временах очень и очень мало. Даже газеты, а к реальной жизни отношение они имеют весьма относительное, даже газеты той поры практически недоступны. Смоленский архив, он в Америке…

Лампочка мигнула раз, другой.

– Видите, пора закругляться. – Вадим Сергеевич оглядел аудиторию. – Прошу задавать вопросы…

22:10

Угли вишнево тлели во тьме.

Антон подобрал шишку, кинул в костерок, та запылала. Он пересчитал запас – шесть осталось. Взяли моду – свет отключать. Что здесь, на базе, что в городе, из-за этого и погулять не отпускают. Сами-то гуляют.

В небе загудел самолет, два огонька, красный и зеленый, пересекали тьму наверху. Винтовой, наверное, Ан-24. Интересно, видно его отсюда?

Он подкинул новую шишку.

– Заждался? – Вера подошла к смотрящему вверх сыну. – Сигналы подаешь?

– Вас караулю, а то заблудитесь. – И он прутиком выкатил из золы картофелины. – Немного, и сгорела бы картошка.

– Кормилец, – похвалил Никита. – Что бы мы без тебя делали?

23:15

Туман перебрался через реку и, налетев на крутой берег, остановился. Низина вплоть до холмов утопала в нем.

Молочные реки, кисельные берега. Петров опустил бинокль.

Месяц спрятался за тучку. Манкирует, нехорошо.

Сквозь туман пробился хохот, гитарный перебор. Студенты на шашлычках. Бедный Шарик.

Он поежился.

Завидки берут, что песни по ночам не поются. Годы. Старичкам баиньки пора.

02:05

Тихий смех:

– Какая узкая кровать!

– Я широкая!

07:02

Не рассчитал, кончились черви, подчистую.

Антон перевернул жестянку, поковырялся в земляных комочках. Бесполезно. И попросить не у кого: сюда, на Тихий омут, редко ходят.

Он оставил удочку на берегу, вошел в лес. Муравейник сыскать надо, яичек набрать. Муравьиные яйца рыба любит.

Ого! Из пня, из самой середки, нож торчит. Отличный, такого в магазине и по билету охотничьему не купишь. Тень от рукояти падает на какие-то закорючки. Солнечные часы устроил кто-то, да и забыл.

Антон вытащил нож, померил лезвие. Большое. Спрятать придется, а то отберут.

Путь назад открылся не сразу, и, когда Антон наконец вышел на берег, рыбацкий азарт спал. Словно в насмешку рядом с банкой разлегся наглый длинный червяк. Как вьется! Ничего, крючка не разогнуть.

Полчаса Антон ждал, пока не понял – ушла рыба. Закинуть последний раз, наудачу?

Он начал осторожно выбирать леску. Крепкий крючок, бронзированный, и леса прочная. Пошло, пошло!

Он тянул, вглядываясь в глубину омута. Тяжелое, не селявка. Сандалет! Крючок за ремешок зацепился. Но…

Сандалет был надет на ногу…

08:47

Завтрак – перловая каша, пара оладушков и кофе «по-привокзальному» – не развеял сонливости. Петров в сомнении посмотрел на мутную бурду и решил воздержаться. Не стоит портить день с утра.

Муха села на ложечку, запустила было хоботок в кофе, но, соглашаясь с Петровым, поспешила на потолок. Соображает.

В дальнем углу – плачущий голос Степана Кузьмича:

– Два полотенца пропало. А отвечать кому? Мне отвечать! – Кладовщик сокрушенно махал руками.

За соседним столиком – негромкая беседа.

– Как, Семен, едешь? Надумал?

– Надумал. И боязно – захочешь обратно, а обратно уже не будет. Но еду.

– В Мертвом море плавать будешь…

– Привет. – Розовый толстяк сел, как врос, – крепко, основательно. – Я по заре ведро маслят нащелкал, час не разгибаясь.

– Где?

– В старом ельнике, у холмов. Кабаньих следов уйма. Хорошо, волков нет, санитаров лесных.

– Дяди моего нет, а не волков. Он бы тебе… рассказал. Аж трясется, когда об этих санитарах слышит. В сорок девятом ему пятерку дали, сейчас говорит – за политику, а я думаю, спер что-то, он мужик хозяйственный. Волки зеков донимали свирепо, рассказывал. Жизнь тяжелая, люди мрут, ровно цыплята в колхозе, хоронят их наспех, неглубоко, волки и приноровились – разроют могилку да съедят, не за столом будь сказано. И к живым потянулись, к свежатине. Охрана лагерная рада, кто ж бежать будет, когда кругом стая волков-людоедов. Нет побегов – значит, отличная политико-воспитательная работа. Начнет зек на лесоповале на слабость жаловаться – отведут в сторонку, отдыхай, пока санитаров пришлем. А потом косточки для отчета соберут, и все…

Никита стремительно пересек зал, остановился у столика начальника базы Фомичева. Через минуту Фомичев подошел к Петрову:

– Вы медик?

– Что-то случилось?

– Мальчик с рыбалки прибежал, говорит, утопленника выловил.

Петров потер подбородок. Начинается. А ты чего ждал, собственно?

– Где именно?

– У Тихого омута.

– Милицию известили?

– Проверить бы сперва. – Фомичев раскраснелся, дышит тяжело. Гипертоник. – Вдруг напутал малец, сочиняет?

– Проверить можно. Машину давай, командир…

– С бензином плохо… – Начальник нехотя побрел к гаражу.