Василий Щепетнёв – Марс, 1939 (страница 113)
– Сейчас, минуточку. – Он откинул крючок.
– Куда! – Чекист не спрашивал, запрещал, но лейтенант уже крался по коридору. Из караулки – дымный свет, треск, возня. С пистолетом наготове он подошел к двери, заглянул и замер.
Он отскочил. Надо рассказать взрослым, милиционеру. Дядя милиционер смелый и сильный, он не даст в обиду, защитит. Взмахнет только милицейской палочкой – и сразу будет хорошо, как раньше.
Коридор длинный, темный-темный. В таком же он с тети-Аниным Витькой в прятки играют и в футбол. И примусный чад так же щиплет глаза. Старик Кушнаренко из семнадцатой квартиры ругается за футбол, во двор гонит.
Дверь прочная, гладкая. Дотронуться ладошкой – и все. Он толкнул ее. Заперто, закрыто изнутри. Пистолетик – на пол, и кулаками:
– Откройте!
Он стучал и стучал, пока краем глаза не заметил идущих из караулки. Плохие. Надо бегом спрятаться поскорее в чулан.
Он захлопнул дверцу, постоял в темноте. Спички в кармане есть, мама за них ругает, потом придется выбросить. На полке свеча, с ней не страшно, а в двери – замок английский. Наверное, от детей, чтобы варенье не брали. Попы – они жадные.
Язычок щелкнул, замкнул чулан, и тут же дверь передала ему прикосновение рук – с той стороны.
– Давайте диван, диван придвинем! – Игорь Иванович ходил из угла в угол, не находя сил остановиться.
– Не мельтеши. – Чекист размял папиросу. – Горим, не отсидимся.
– Нельзя же ничего… – Уполномоченный осекся. Тяжело ударило в дверь, и, помедлив, опять.
– Уходить будем. – Сержант пускал дым колечками. – У них оружия нет. Шваль. Идем к конюшне, запрягаем лошадь – и ходу. Стрелять без скупости, от души.
Удары зачастили. Не выдержит дверь, высадят. Уполномоченный отошел в дальний от входа угол.
– Пойдем по двое, сначала ты, Игорь Иванович, с Платонычем, следом мы с Федотом, прикрывая. – Папироса, не выкуренная и на треть, расплющена о стол. – Платоныч, стреляй, не раздумывая.
Возница угрюмо кивнул.
– Игорь Иванович, готов?
– Сейчас, я… – Уполномоченный оглянулся в нерешительности. Двери затрещали, торопя. – Я – первый?
– Да.
Окно распахнуто, воздух хмельной, чистый.
– Пошел, – подсаживая уполномоченного, скомандовал сержант. – Ты погоди малость, Платоныч.
Соскок получился легкий, удачный. И над головой – частые выстрелы. Прикрывают.
– Давай, Иваныч, скорее!
Мелкими шажками, по-голубиному подергивая головой, бежал уполномоченный через двор. В висках молотило, воздуха не хватало. Дом полыхал пока лишь с одного края, но ничего не сдерживало пламя.
Из-за кустов наперерез выскочили двое. Успеет проскочить? Игорь Иванович обернулся. А где остальные? Он сбился с шага, остановился. Вернуться?
От дома приближался кто-то, неузнаваемый в яростном свете пожара.
– Сержант, – позвал уполномоченный. – Сержант! – Но, разглядев лицо, бросился в сторону, к воротам, и, когда его схватили, почувствовал странное облегчение – все, не надо ничего делать, никуда бежать, в груди лизнуло горячо, и наступил покой. Хорошо.
Комната, отражаясь в подрагивающем зеркале шкафа, тряслась.
– Возьми. – Сержант протянул топор. – Надежнее пули.
Федот согласно кивнул. Три обоймы выпустил, а свалил, не свалил кого – не знает. Дым глаза ест, потому и мажет.
Возница, съежившись, влез на подоконник.
– Быстрее! – И, не раздумывая, сразу за ним. На ходу Федот обогнал Платоныча, зло прикрикнул: – Живее, козел!
У костра сгрудились тени над уполномоченным. Отвлек, дело свое тот сделал. Навстречу – парочка доходяг. Ха! Солдат перешел на шаг, упругий, танцующий, и с ходу ловко ударил колуном по голове, даже в лицо брызнуло. Тот осел у ног. Кому добавки? Возница вбежал в конюшню. Понял, что к чему.
Второй приближался к Федоту крадучись. Боится, и правильно.
Федот подобрался, готовясь прыгнуть, но первый, порубленный, обхватил его ногу, живучий, гад. Еще, сплеча, по голове, топор рубил сочно, с хрустом, и вдруг, вырванный из рук, взлетел, на миг застыл в небе, видимый лишь отблеском огня на мокром лезвии, и упал вниз, в костер, а костер, дом, конюшня сорвались с места и закружились, сливаясь в багровую полосу, а когда остановились, осталось только небо с тающими в нем искрами костра.
Шкаф с грохотом повалился, и сержант оттолкнулся от подоконника. Сейчас – в поле, возьми его там в такую ночь. Двадцать верст к утру пройдет.
Он двигался осторожно, зорко всматриваясь во тьму. У ограды остановился, прислушался. Кажется, нормально. На руках подтянулся и перемахнул на ту сторону.
– Уйду, что там, уйду! – Возница почти кричал, нахлестывая коня. Луна отыскала-таки окошечко в пелене туч, дорога гладкая, быстрая. Остались позади церковь, пожар, тени, рыскающие по двору, бричка катила легко, свободно, но страх не уходил, напротив, ширился, словно едет он не прочь от смерти, а навстречу.
Версту отмахал, не меньше.
Конь остановился внезапно, как на стену налетел. Посреди дороги – человек. Всего один человек.
Возница потянулся к винтовке.
Человек поднял голову, шагнул.
– Это вы, товарищ сержант? – И, отбросив винтовку, он протянул руку, экономя секунды. – Скорее залезайте.
Страх ушел, осталась обреченность, но, только коснувшись руки сержанта, он понял – почему.
Хлипкие двери ходили ходуном, кто-то тряс их, дергал за ручку. Не уходят. Надолго замочка не хватит.
Лейтенант сидел спиной к двери, глаза от дыма зажмурены, но пальцы проворно исполняют заученную работу. Раз – и конец, он будет послушным, перестанет ходить в плохие места.
Шурупы не выдержали, подались, заскрежетали дверные петли, но он успел! И навстречу ввалившимся – взрыв, дробящий в ничто плоть и камень.
Тучи разошлись, не пролив на землю и капли дождя. Труп лежал на дороге остывший, обескровленный лунным светом. То, что когда-то было сержантом, двигалось прочь, теряясь в ночи. Это – не его ночь. Будут другие, главные, когда придет пора умножения.
Часть третья. Доктор
Раздолье для Ньютонов. Просто рай.
Петров проводил взглядом упавшее яблоко. Интересно, куда они потом пропадают? Деревья ими усыпаны, а в траве раз и обчелся.
Женщина вышла на крыльцо.
– Готово, теперь можете жить. Я ведро в углу поставила, не помешает?
– Не помешает. – Вставать со скамейки не хотелось.
– Вам как удобнее, чтобы я убирала, вечером или утром?
– Вечером.
– Ну, я завтра и приду вечером, часам к восьми, хорошо?
– Хорошо.
Она сошла по ступенькам, остановилась у скамейки в нерешительности.
– Можно я завтра свекровь приведу? Давление у нее скачет, мучение одно.
– Приводите. Всех, кого увидите, зовите. С восьми утра и натощак.