Василий Щепетнёв – Искатель. 2013. Выпуск №11 (страница 13)

— Будет, Вика, будет. Мы по-походному, стюарда нет. Вон та дверь ведет в буфетик, я сейчас принесу то, что нужно, — объяснил нам Алексей Александрович. — А вон за той дверью — умывальник и все остальное.

Действительно, небольшая уютная квартира.

Алексей Александрович вернулся с вазой фруктового ассорти — бананы, груши, персики и виноград. Он поставил вазу на столик и вновь ушел. Пришел с тремя брикетами эскимо, вручил Вике и мне по штучке, а третью начал есть сам.

Делать нечего, я тоже развернул брикет. Хорошее эскимо — не мерзлое до твердости бетона, как бывает, а в самый раз.

За эскимо последовали фрукты. Я съел персик.

Вика достала из кармана коробочку, вытащила две капсулы, проглотила, заедая виноградом. Вот оно что. Вике нужно было принимать лекарства после еды, потому Алексей Александрович и принес перекусить — чтобы ели все.

Дирижабль замедлил полет, снизился. Теперь высота полета двести метров от поверхности земли, скорость — сорок километров в час.

Я летаю часто. На соревнованиях график плотный. Из Германии в Австрию удобнее поездом, а вот из Италии в Швецию — самолетом. Не говоря о Ханты-Мансийске. А уж в Корею…

Но в авиалайнерах я не чувствовал, что лечу. Чувствовал — везут. Усадят в железную банку, как сардинку к другим сардинкам, крышкой прихлопнут, и все приключение.

А здесь — полет. Тихий, плавный, и кажется, что естественный. Что люди и должны так летать — без рева двигателя, без бешеного разбега, без вжимающей в кресло силы.

Впереди заблестело.

— Стынь-озеро, — сказал Алексей Александрович.

— То самое? — Вика обрадовалась, как радуются дети. Некорыстно.

— То самое.

— Оно такое… — это Вика мне, — зимой не замерзает ни в какие морозы, а летом вода никогда не прогревается. Плюс четыре градуса, что в январе, что в июле.

Мы полетели медленнее.

— А еще, говорят, ночью из глубины порой появляются лучи света. Иногда же слышны звуки пения, тоже из глубины.

— Кто говорит? — спросил я Вику.

— Народные легенды айгусов.

— Понятно…

— Айгусы — родственный тунгусам народ, — сказал Алексей Александрович. — Айгусы населяли эти места, но в тридцатые годы ушли на север. Да так хорошо ушли, что никто больше их не видел.

«КЭЦ» застыл над озером. Оно было невелико, километра полтора в поперечнике, и круглое. Может, когда-то упал метеорит, оставил кратер, а потом вода превратила его в озеро.

— Максимальная глубина — триста сорок метров, — добавил Алексей Александрович. — Сейчас зачерпнем воды, на пробу, посмотрим. — Он встал и прошел в кабину авиаторов.

— Говорят, вода эта необыкновенная, — коротко сказала Вика.

Необыкновенная вода… Живая? Та, которая исцелит от ВИЧ-инфекции? Или подарит надежду, что тоже дорогого стоит? Или просто займет время, заинтересует, увлечет? Любое исследование — что аквариума, что пруда за домом, что таежного озера, — дарит открытия. Зачастую эти открытия далеко не мирового значения, но как знать, как знать… В любом случае, у девочки будет большая цель. Полтора километра — это не сорок пять миллиметров, стандартная мишень при стрельбе лежа на биатлонном стрельбище.

Вернулся Романов-реге.

— Сегодня мы возьмем пробы в четырех местах — только для начала. А потом продумаем план работы.

Никто не возражал.

— Я сама, — сказала Вика.

— Разумеется, — согласился Алексей Александрович.

Сама не сама, но мы спустились ниже, в довольно тесную — по сравнению с салоном — кабинку. Там стояла небольшая лебедка, разумеется, с электромоторчиком. Вика подцепила к тросу сосуд темного стекла.

— Это специальная бутылка для забора проб. Клапан открывается автоматически на глубине десяти метров, вода наполняет бутылку, и клапан закрывается, что предотвращает загрязнение. Я тренировалась на прототипе, — объяснила она мне. Видно, не сегодня и не вчера родился этот план.

Вся операция по забору пробы заняла пятнадцать минут — и то лишь потому, что мы не спешили.

Дирижабль тронулся и медленно поплыл к северу. В пятидесяти метрах от берега он опять завис над поверхностью.

Вика отметила место на карте.

— Получается? — спросила она нас, подняв вторую пробу.

— Безусловно, — согласился отец.

Я не ответил ничего. Потому что смотрел, как к нам приближался огненный шмель. Или стрела. Или игла. Или даже вампир. Не очень-то разберешь, какой ракетой тебя собираются сбить, когда видишь ее фас.

Авиаторы видели ракету тоже. Мы начали маневр расхождения, но — не успели.

Куда ударила ракета, я не разглядел. Не до того. Сдернул Вику на пол, крикнул Романову, чтобы ложился, — и сам забился в угол. Угла, впрочем, не было: проектировщик дирижабля предпочитал овалы.

Заработал пулемет, опять не скажу какой, «Корд», «Утес» или устаревший, но по-прежнему смертоносный Дегтярев-Шпагин.

Я не думал, что обшивка гондолы представляет серьезное препятствие для пули двенадцатого калибра. Но пулеметный обстрел — это математика. Вероятность. При стрельбе по воздушной цели очередями преобладает разброс пуль в вертикальной плоскости, потому вероятность попасть в горизонтальную цель ниже, чем в вертикальную, — так, по крайней мере, уверяют баллистики-теоретики.

Из гондолы в озеро хлынула вода — этак с тонну, с две, впрочем, легко могу ошибиться. Полагаю, какой-нибудь экстренный балласт. Мы быстро поднимались и, одновременно, летели прочь, совершая всяческие непредсказуемые пируэты. После короткой заминки возобновился пулеметный обстрел. Я лежал и считал — двадцать один, двадцать два, — начав с двадцати. Так быстрее. Доживем до тридцати? Дожили. До сорока? Пока живы. Сорок семь, сорок восемь…

Здесь, в нижнем отсеке, в отличие от салона, навигационного табло не было. Если уходим на сорока — хотя бы — это десять, нет, одиннадцать метров в секунду. Но под нами пока озеро, хотя до поверхности уже далеко, сто метров с лишкой, и лишка растет. Шестьдесят три, шестьдесят четыре — ага, тайга под нами.

Пулемет снова замолчал. Вышли из зоны обстрела? Или перезаряжают?

Когда я досчитал до сотни, затеплилась надежда — ушли. Если, конечно, не пустят вслед еще одну «Иглу» — если первая ракета была «Иглой». Дирижабль продолжал выделывать непредсказуемые траектории противозенитного маневра, и я приподнялся не без труда. Осмотрелся. В обшивке на уровне груди и выше — несколько отверстий, все-таки попали. Не зря ложились.

Вслед за мной стал подниматься и Алексей Александрович.

Я тут же лег обратно и только потом сказал:

— Так надежнее.

Романов все-таки сел, но когда и Вика решила подняться, он опять улегся и тоже сказал:

— Рано.

Так мы и пролежали три минуты. Потом Алексей Александрович все-таки встал. А я сел. Торопиться ни к чему.

Романов щелкнул переключателем, установленным на переборке, — не какой-нибудь сенсорной штучкой, а солидным, из тридцатых годов.

— Алло, управление, что случилось?

В ответ лишь негромкий шум.

Романов дважды повторил запрос, но никто не отвечал.

— Я поднимусь в салон, — сказал он нам и ступил на винтовую лестницу.

Я последовал за ним.

В салоне — тоже с десяток пулевых отверстий. Нет, стрелял пулеметчик метко, но целился, в отсек управления. И преуспел. Оба аэронавта были мертвы: даже одна-единственная пуля 12,7 для человека смертельна, а их в каждого аэронавта попало несколько. И разрушений обстрел причинил немало.

Если бы мы находились в вертолете, то погибли бы непременно. А так — живы и даже куда-то летим. Нет, мертвые не управляли дирижаблем, не двигали рычажки. Перед гибелью аэронавты задали управлению команду на противозенитный маневр, и он выполнялся неуклонно.

Романов вошел в отсек аэронавтов, быстро, без сантиментов, освободил правое кресло от тела, сел в него, не обращая внимания на кровь, и взялся за рычаги управления.

— Оболочка пробита, мы теряем гелий, — сказал он совершенно спокойно.

Теряем гелий? Действительно, подниматься перестали. Табло в салоне осталось неповрежденным и работало. Высота четыреста двадцать метров, скорость восемьдесят семь километров в час. Направление полета — запад. То есть мы не приближаемся к Замку, а скорее удаляемся.

Романов изменил курс и прибавил скорости. Высота пока сохранялась. Я, чтобы не стоять над душой, вернулся в салон и уселся в кресло. И Вика, умница, тоже не стала охать, кричать, а забралась в кресло с ногами и молча плакала.

Я решил, что обошлось, что мы доберемся до Замка, пусть и на одном крыле, но дирижабль начал снижаться.