Василий Щепетнёв – Дело о морском дьяволе (страница 9)

Началась неформальная часть вечера, та, где протокол тонул в сладком дыму сигар и приглушенном гомоне голосов, сливавшихся в один гипнотизирующий, похожий на полёт роя пчёл, гул. Открытие матча собрало цвет общества: министров с масляными рукопожатиями, дипломатов с глазами-щелочками, в которых пульсировали ледяные огоньки расчета, и прочих лучших людей столицы, чье богатство было таким же новым и глянцевым, как лакировка на их туфлях. Они стояли, зажав в пальцах хрустальные ножки бокалов, и завязывали коротенькие, ни к чему не обязывающие беседы. Со стороны могло показаться, что они просто сотрясали воздух, переливая из пустого в порожнее. Но Арехин, чьё ухо, настроенное на тиканье шахматных часов, улавливало малейшие нюансы, слышал иное. В этих светских банальностях, в этих улыбках, брошенных через плечо, крылся незаметный постороннему смысл, и смысл этот был важным, как тихий щелчок затвора перед выстрелом. Здесь торговали влиянием, заключали пари, решали судьбы — и все это под аккомпанемент легкого звона бокалов.

Обращались здесь с панибратской легкостью, которая лишь подчеркивала расстояние. Президента величали не полным, тягучим, как парадный шлейф, именем, конечно, а просто «синьором президентом» или даже проще, по-свойски, «доном Марчело». Капабланку — «Капой», «доном Пепе» или, для торжественности, «Вельтмейстером», что звучало как титул полубога. Ну, а его, Арехина — «сеньором Арехиным», и больше никак. Без «дона», без сокращений. Он был чужой. Диковинный зверь, привезенный из заснеженных лесов, чтобы усладить взгляд избалованной публики.

По залу, словно марионетки на невидимых нитях, сновали сноровистые официанты. Их пустые, отполированные до блеска лица ничего не выражали. На серебряных подносах, холодных на ощупь, стояли узкие бокалы с местным игристым вином, которое лишь притворялось шампанским. И больше — ничего. Никакой закуски, ни крошки, ни соленого орешка. Сюда не есть пришли. Сюда пришли, чтобы себя показать и других посмотреть, вращаясь в своем замкнутом, благоухающем кругу, где каждый знал цену другому, и цена эта исчислялась в гектарах земли, акциях или политическом весе.

Арехин был гостем на этом празднике жизни, и с ним обходились с тем любопытством, с каким осматривают быка перед корридой — подходит ли он, достаточно ли силен, достаточно ли яростен, чтобы любимый тореадор мог продемонстрировать в бою всё своё непревзойденное мастерство и убить его красиво, к восторгу толпы. В Аргентине, правда, коррида была запрещена законом. Но Аргентина — страна большая, невероятно большая, больше чем Испания, Франция, Германия, Великобритания, Италия, все вместе взятые, не считая колоний, разумеется. И по слухам, которые ползли, как змеи, в определенных кругах, кое-где в частных поместьях, сиречь эстансиях, гасиендах, негласно проводились кровавые балеты. И приглашали на них лучших матадоров прямиком из Испании. Вот точно так же и его, Арехина, пригласили сюда. Аргентина — страна богатая, процветающая, и зачем же отказываться от маленьких восходящих к традициям великих и жестоких предков?

Внезапно рядом возник Шаров, его лицо было бледным пятном в мареве дыма. Он подвёл к Арехину невысокого, сухощавого кабальеро лет сорока пяти. У того было лицо резкое, с острыми скулами и темными глазами, в которых застыла тихая, всепонимающая усталость, какая бывает у очень хороших врачей или у очень плохих палачей.

— Позвольте представить доктора Сальватора, — сказал Шаров, и его голос прозвучал как-то неестественно громко.

— Очень приятно, — ответил Арехин, и его взгляд на мгновение метнулся в сторону. Он искал того самого официанта, своего демона-поставщика. И тот не подвёл. Он возник из ничего, как мелкий бес, и встал с невозмутимым лицом, ожидая. Арехин, не говоря ни слова, показал ему три растопыренных пальца. Приказ был понятен без слов.

— Я знавал вашего дядю, Георгия Соломоновича, — негромко сказал Арехин. — Мы с ним встречались за доской, в девятьсот двенадцатом году, он играл чёрными, французская защита и ничья на двадцать девятом ходу.

Мир на секунду сжался до размера шахматной доски, залитой светом далекого петербургского лета. Арехин ясно увидел лицо Георгия Соломоновича, его седые усы, нервный жест, которым он поправлял фигуру.

— Да, дядя очень гордился той партией, — сказал доктор, и в его глазах мелькнула искорка чего-то, что могло быть как уважением, так и насмешкой.

В этот момент официант, беззвучный как привидение, уже приготовил три стопки с кристально чистой жидкостью. Они стояли на маленьком серебряном подносе, три хрустальных гроба, поставленные на попа.

— По такому случаю, — чуть развязно, с той самой русской бравадой, что всегда пахнет отчаянием, сказал Арехин, — не грех и выпить немножко.

И они выпили. Огонь прошел по горлу, согрел, притупил остроту ощущений. Доктор Сальватор поморщился, но стопку осушил до дна.

— Это не рискованно — водка перед ответственной партией? — спросил Шаров, на правах старого знакомца, но в его вопросе слышался не дружеское участие, а скорее любопытство экспериментатора.

— Не очень, — сказал Арехин, чувствуя, как алкогольная волна начинает баюкать, как баюкали в колыбели. — Капа взял уже пятый бокал шампанского, так что мы с ним будем на равных. К тому же партия начнется через двадцать… через двадцать один час, и к тому времени и у чемпиона, и у меня останется разве что приятное воспоминание о сегодняшнем вечере.

Вскоре после этого президент, улыбаясь своей широкой, голливудской улыбкой, попрощался — его ждали неотложные государственные дела. И будто по тайной команде, зал начал пустеть. Светские бабочки разлетелись, оставив после себя запах духов и ощущение звенящей пустоты.

Арехин вышел из Шахматного Клуба. Воздух снаружи, прохладный, свежий, после духоты зала пьянил не слабее водки. У ворот, выстроившись в аккуратный ряд, стояли таксомоторы — по случаю сегодняшнего вечера их было в избытке.

Вдруг рядом возник доктор Сальватор.

— Позвольте вас подвести, — сказал он. Его темный силуэт казался зловещим в свете уличных фонарей. — И нет, управлять автомобилем будет мой шофёр. Сам я после спиртного за руль не сажусь никогда.

Как нарочно, с неба снова стал накрапывать мелкий, назойливый дождь.

— Не могу, — сказал Арехин, чувствуя, как его воля ослабевает, поддавшись странному очарованию этой ночи и этого человека. — Не могу огорчить вас отказом.

Автомобиль доктора, роскошный, блестящий, даже под дождем отливавший дорогим черным лаком, подкатил к тротуару неслышно, как призрак. Казалось, он не ехал, а плыл в нескольких миллиметрах от земли.

— «Аргентина-Сюиза», — небрежно, словно речь шла о сигаре, пояснил Сальватор.

— Аргентина? Их производят в Аргентине? — удивился Арехин, разглядывая благородные обводы кузова.

— Пока собирают из привезенных из Испании деталей. Но отделка полностью местная, — ответил доктор.

Отделка была — по высшему разряду. Кожа сидений пахла дорого, дерево из тех пород, которые не сыщешь в подмосковном лесу. Машина двигалась почти бесшумно, мягко, поглощая все неровности мостовой. Она скользила по ночному Буэнос-Айресу, словно яхта под парусом по спокойным водам Ла-Платы. Водитель, молодой индеец с каменным, непроницаемым лицом, управлял экипажем осмотрительно, не торопился, наслаждаясь самим процессом, как будто везет не людей, а бесценный, хрупкий груз.

Арехин откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза, пытаясь отогнать накатывающую усталость. И в этот момент, нарушая идиллическую тишину, с воем и ревом их обогнала одна пожарная машина. Потом вторая. Третья. Сирены выли на разные лады, создавая диссонирующую симфонию катастрофы.

Доктор Сальватор не шелохнулся, лишь его пальцы слегка постучали по ручке двери.

Когда они выехали на широкую Авенида-де-Майо, стало ясно, куда спешили пожарные.

Пылал «Мажестик». Отель, в котором жил Арехин.

Небо впереди было не черным, а багрово-оранжевым, как раскаленный докрасна металл. Языки пламени лизали фасад здания, вырывались из окон, выбрасывая в ночь тучи искр и едкого дыма, который пах не просто гарью, а паленой бумагой, паленой кожей, паленой жизнью. Огненный шторм пожирал все на своем пути, и в его реве Арехину почудился знакомый, издевательский смех. Смех того, кто только что делал вид, что пьет шампанское, и смотрел на него глазами, полными тайного знания.

Машина доктора Сальватора остановилась в сотне метров от этого ада. Он повернулся к Арехину. Его лицо в отсветах пламени казалось маской из чистого золота, а глаза были двумя черными безднами.

— Кажется, — сказал он с ледяным спокойствием, — вам нужно новое пристанище, сеньор Арехин. Позвольте предложить вам мою виллу.

И в этой фразе, произнесенной тихим, бархатным голосом, было столько стужи, что даже всепоглощающий жар горящего отеля не мог согреть внезапно похолодевшую кровь Александра Арехина.

Авторское примечание.

Прототип Арехина, Александр Алехин действительно во время матча жил в отеле «Мажестик». Но в РИ пожар произошел уже после матча, и повреждения были небольшими, потушили быстро.

Красивый отель, не правда ли?

Глава 7

— Впечатляет? — сказал доктор Сальватор, и в голосе его были и гордость, и тщеславие, и насмешка.