Василий Щепетнёв – Дело о морском дьяволе (страница 15)

— Но откуда вы знаете об этих? О конкретно этих? — спросил Арехин.

Лазарь повернулся к нему. Его лицо в лунном свете было торжествующим.

— Мне их показал сам Сальватор. Сегодня днём. Пока вы играли в шахматы. Он водил меня по своей… ну, как бы это назвать… лаборатории чудес. Я ведь здесь не просто так, я представляю великую страну, большие возможности. У Сальватора есть товар, уникальный, не имеющий аналогов. Он его и предъявил потенциальному… покупателю. Или покровителю.

В голове у Арехина всё встало на свои места. Чудовищные, кривые, но свои.

— То есть у вас всё уже обговорено? Как говорили в Одессе до революции, дело на мази? Контракт подписан?

— В целом — да, — кивнул Лазарь. — Остались детали. Условия безопасности, масштабы института, объём финансирования. Мелочи.

Арехин шагнул к Лазарю, и тот невольно отпрянул.

— Тогда зачем вам я? — сказал Арехин. — Если всё решено, если он уже ваш, зачем вся эта ночная комедия с угрозами, с шантажом? Чтобы я любовался на этих… этих ихтиандров?

Лазарь не смутился. Он снова обрёл уверенность, холодную и осторожную, как лезвие бритвы.

— Вы же в шахматы играете. Разве вы полагаетесь на одну-единственную фигуру? Даже ферзю нужна подмога — ладьи, слоны, кони, даже пешки. Вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг он передумает? Вдруг вмешается кто-то другой с более щедрым предложением? Вот тогда на сцену вы и выйдете. Объявите шах и мат. Безжалостно. Я надеюсь, до этого не дойдёт. Искренне надеюсь. Но если придётся действовать… у вас не должно оставаться ни малейших сомнений или глупой жалости. Сальватор — не невинный ягнёнок, отнюдь нет. Он — монстр. А монстров либо приручают, либо уничтожают. Мы выбираем приручение. Вы… будете нашим кнутом и ножом на случай, если приручение не удастся.

Арехин отвернулся. Он смотрел на чёрную воду пруда, где уже не было ни голов, ни кругов, только неподвижная, зеркальная гладь, скрывающая в своих глубинах невиданных существ. Он больше не хотел здесь находиться. Не хотел слышать этот голос, дышать этим воздухом.

— Теперь, думаю, мне нужно вернуться к себе, — сказал он глухо, оборвав разговор. — Я увидел всё, что вы хотели. Урок усвоен.

— Что может быть проще? — почти запел Лазарь, явно довольный эффектом. — Сальватор поразительно беспечен. Самоуверенность гения. Он думает, что контролирует всё. Это может его погубить. Ничего, в Советском Союзе мы обеспечим ему настоящую, железную охрану, не чета этим пьяным сторожам. Там за ним будет присматривать… — он прервался на полуслове. Из темноты аллеи, ведущей от главного дома, донёсся звук. Не лай. Не рык. Сначала это был низкий, грудной, урчащий гул, словно где-то завели мотор. Потом — быстрое, тяжёлое шуршание.

К пруду выбежали собаки.

Но какие собаки!

Их было три. Каждая — размером с доброго телёнка, но у телят нет таких чудовищных челюстей, таких грудных клеток, дышащих мощью, таких перехваченных жилами шей. И клыков. Длинных, желтоватых, выступающих из-под оттянутых в оскале брылей. Это были не собаки, а ожившие кошмары средневековья, существа, сошедшие с гравюр, изображающих адские псарни. Они бежали не спеша, рысью, но каждая их мышца играла под короткой, глянцевито-чёрной шерстью. И глаза. Глаза у них были не добрые. Они были пустыми, как чёрный мрамор, и при лунном свете в них горели крошечные, бездушные красные огоньки — отсветы ночного светила или чего-то, что пряталось внутри.

Они выстроились в линию, преградив путь назад, к двери в стене, и уставились на Лазаря.

И Арехин увидел то, что, возможно, было самым человеческим и самым жалким за весь этот вечер. Пятно. Тёмное, быстро растущее пятно в паху светлого костюма Лазаря. Оно расползалось беззвучно и неумолимо. При лунном свете это было видно совершенно отчётливо.

Лазарь стоял, вжав голову в плечи, его тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Рот был открыт, но слышно было лишь шумное дыхание. В его глазах был животный, первобытный ужас, перед которым меркли все идеологии и все приказы сверху. Вот тебе и белые штаны, Лазарь… Вот тебе и стальной чекист.

Впрочем, каждый бы обмочился. Это были не просто псы. Это были псы-людоеды, выведенные когда-то, должно быть, для охоты на беглых рабов с плантаций или для травли на аренах. Гибриды мастиффа, бульдога и чего-то ещё, самого страшного. Никто не убежит, зная, что по следу пустят таких тварей. Их не надо было натравливать. Они рождались с ненавистью ко всему двуногому, что не было их хозяином. Не так уж доктор беспечен.

— Ничего, Лазарь, ничего, — тихо сказал Арехин, и его голос прозвучал странно спокойно на фоне этого немого ужаса. — Эта беда — не беда, а пустяк. Сейчас всё уладится.

И он, к изумлению Лазаря, сделал шаг навстречу собакам. Не в сторону, не назад, а прямо на них.

Три огромные головы повернулись к нему синхронно. Глухое рычание стало громче, переходя в предупреждающий рёв. Но Арехин не остановился. Он шёл медленно, не суетясь, его руки были опущены вдоль тела. Он смотрел не в глаза собак, а куда-то в пространство между ними, будто видел что-то позади них.

И произошло нечто необъяснимое.

Собаки, все три, вдруг присели на задние лапы. Это не была поза для прыжка. Это была поза неуверенности, подчинения. Рычание стихло, сменившись настороженным, хриплым поскуливанием.

Арехин остановился в двух шагах от них. Он не поднял руку. Он просто заговорил. Голос его был негромким, строгим, почти отцовским, но в нём вибрировала какая-то стальная, не допускающая возражений нота.

— Вам здесь не место, — сказал он чётко, разделяя слова. — Бегите к себе. Назад. В конуры. И до рассвета не смейте показываться! Слышите? До рассвета.

Он не кричал. Он приказывал.

И псы повиновались.

Они вскочили, развернулись с удивительной для своих размеров ловкостью и помчались прочь, назад, в аллею. Их массивные тела, казалось, не бежали, а скользили над землёй, такие огромные собаки, а неслись быстрее борзых! Через несколько секунд от них остался лишь стук когтей по камню, затихавший вдали, да запах — тёплый, звериный, смешанный со сладковатым запахом страха, исходящим от Лазаря.

Наступила тишина. Только цикады заливаются где-то рядом.

Арехин медленно повернулся к Лазарю. Тот всё ещё стоял, не двигаясь, с остекленевшим взглядом, смотрящим в никуда. Мокрое пятно на брюках было теперь огромным и тёмным.

И это высохнет.

— Ну, Лазарь, успокоились? — спросил Арехин без тени насмешки.

Лазарь сглотнул. Его челюсть поработала, прежде чем он смог выговорить слово.

— Что… Как ты… — он даже перешёл на «ты», настолько был потрясён. Чувствовалось, что он напуган всерьёз, до самых глубоких, тёмных уголков души, где прячется самый древний страх. Есть такие люди — панически, до истерики боятся собак. Может, в детстве искусали, может, другая причина, засевшая в сознании.

— Меня собаки слушаются, — пожал плечами Арехин. — И даже боятся. Видят во мне повелителя. Не знаю уж, почему…

Но Арехин, конечно, знал. Знал цену этому дарy. Он был его проклятием. Меткой. Тем, что отделяло его от нормальных людей, от Лазарей с их бумажными угрозами и мокрыми штанами. Это была тень того, чем он был. Или тем, во что его превратили.

— А теперь, — сказал он резко, возвращая Лазаря к реальности, — проводите меня до двери в стене. И закройте её за мной на ваш волшебный замок. Думаю, не стоит доктору Сальватору знать о наших прогулках, не так ли? Давайте двигаться. Я хочу спать. У меня впереди доигрывание партии с Капой.

Глава 10

Но спал Арехин хорошо. Замечательно спал. Как в лучшие времена. Ведь были же они когда-то, лучшие времена? Он не вспоминал их посекундно, да и вряд ли смог бы, лучшие времена редко приходят с бирками и ярлыками. Они просто случаются, тихие и незаметные, как глубокий вдох в предрассветной прохладе, и понимаешь ты это лишь потом, задним числом, когда они уже безнадежно утекли сквозь пальцы, как морская вода. Сон был плотный, без сновидений, или, может быть, сновидения были, но растворились мгновенно, едва коснувшись порога сознания, оставив после себя лишь легкий осадок — не то грусти, не то странного умиротворения. Он проснулся оттого, что луч солнца, пробившись сквозь шторы, упал прямо на лицо. Луч был теплый, живой, почти осязаемый, и Арехин несколько секунд лежал неподвижно, слушая далекий крик чаек и мерный, убаюкивающий плеск воды о причал. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Мир существовал, и он, Алехин, существовал в нем. Пока — вполне достаточно.

Не углубляясь в раздумья, он позавтракал вместе с радушным хозяином. Не мог не позавтракать, его пригласили к столу, и отказаться было бы неучтиво. Он и не отказался. Запах свежего кофе и теплого хлеба витал в прохладной утренней столовой, смешиваясь с запахом растений из сада, и йода с солью, принесенной с моря. Доктор Сальватор выглядел и утомленным, и возбужденным одновременно. Его глаза, обычно спокойные и слегка ироничные, сейчас горели внутренним огнем, а пальцы нервно перебирали краешек крахмальной салфетки. Он был похож на человека, который только что вернулся из чудесного приключения, и никак не может прийти в себя от увиденного.

— Ночь на воде — это замечательно, — сказал он, и его голос звучал немного приглушенно, будто доносился из той же далекой реальности. — Вам, дорогой гроссмейстер, нужно будет непременно выйти со мной. Можно даже в океан, «Олимпия», знаете ли, океанская яхта. Вы бы оценили. Ночью, когда небо становится черным-черным, а звезды висят так низко, что, кажется, можно сбить их топом мачты… Это совсем другие шахматы, те, что играются там, наверху. Бесконечные и безмолвные.