Василий Сахаров – Дальний поход (страница 23)

Мне хочется спросить своих сокамерников, где мы находимся, но распухший язык и разбитые губы, которые трескаются при малейшем движении, не дают мне этого сделать, вместо внятных слов пересохшее горло выталкивает только неразборчивые хрипы. Наконец получается выдать нечто членораздельное:

– Люди, где мы?

Селяне обращают на меня внимание, но молчат как партизаны и только глупо лупают глазами. Зато человек с колодкой на шее, услышав мой вопрос, подобно скотине расталкивая ногами сидящих на полу людей, быстро протиснулся ко мне. По рваным остаткам его одежды я могу судить, что это бывший солдат, скорее всего сержант, на одном уцелевшем наплечном погончике камуфляжа видны дырки под металлические лычки. Колодка, которая держит руки этого человека враскоряку, его не стесняет, он носит её привычно, без видимого напряжения. Сколько ему лет, непонятно, лицо и открытые части тела покрыты грязью, машинным маслом и старой кровью, а голос подобен старческому дребезжанью. Пленник присаживается рядом со мной и спрашивает:

– Ты откуда, братан?

Не знаю почему, но я решил, что моя откровенность сейчас никому не нужна. Было такое в моей практике, что я сидел в тюрьме, поэтому о понятии «наседка» знаю неплохо. В ГБ объяснили, кто это такие и в чём функция подобных людей. Дикари, конечно, самые настоящие животные, но местные вожди, патриархи и служители первобытных культов обладают природной сметливостью и порой соображают очень даже неплохо. Вполне могли подставу организовать.

– Не помню. – Я осторожно покачал головой. – Дикари по башке так били, что мало чего помню. Понимаю, что они враги, знаю, что был бой и я кого-то убил, а как сюда попал и кто я такой, напрочь отшибло.

– Ну ты даёшь, кого-то убил, – усмехнулся колодник. – Ты одного из лучших племенных воинов на тот свет спровадил, Кусаку. Такой зверь, что ему место великого военного вождя прочили, а ты – раз, одним ударом кулака ему переносицу сломал, да так, что кости в мозг проникли.

– Не помню.

Я в самом деле плохо помнил последнюю рукопашную.

– А дикари это запомнили, и теперь жить тебе осталось три дня, до тех пор, пока от Каширы не прибудут воины боевой орды. Говорят, они нашим нехило наваляли, и теперь возвращаются с победой.

– А наши – это кто?

– Да-а-а! Видать, сильно тебя по голове били. Наши – это войска Москвы. Как тебя хоть зовут, помнишь?

– Нет. А тебя?

– Родион Никитин, егерь, месяц назад попал в плен. Думал, меня сразу прикончат или схарчат, но я ещё жив, чищу этим тупорезам трофейное огнестрельное оружие и обучаю местную молодёжь правильно им пользоваться. Два раза бежал, и неудачно. За это на меня навесили колодку, снимают её только на время занятий.

– Родион, ты не знаешь, когда нам дадут пить?

– Скоро, потерпи чуток. Всех на поверхность выведут, там и попьёшь, а вот насчёт поесть тут никак. Дикари сами пожрать не дураки, лопают всё, что только под руку попадается, включая сладенькую человечину. За день они могут недельную норму съесть, а потом неделю голодать. При таких раскладах получается, что пленникам ничего не достаётся, питайся как знаешь, а ослабнешь, будут питаться тобой.

– Мне сейчас не до еды, нутро может не принять. Слушай, ты говорил, что мне жить три дня осталось. С чего так решил и при чём здесь возвращение воинов?

Егерь шмыгнул носом, почесал под одеждой бок, видимо, его донимали насекомые, и ответил:

– Кусака был знатный воин, и чем больше мужчин на его похоронах будет, тем это для него почётней. Сейчас он в леднике лежит, а как войско вернётся, так его и закопают.

– А я здесь при чём?

– Хм, тебя вместе с ним закопают. Для большего почёта, так сказать.

– Хреново!

– Почётно, братан. Тебя бы сразу грохнули и съели, а так – сам видишь. Ты живой, насмерть тебя не забили и не покалечили, и даже одежду и обувь оставили. Это показатель того, что тебя тоже уважают, так что день прожил – и радуйся этому от всей своей души.

– Ты меня прямо взбодрил.

– Надейся на лучшее и думай о будущем, а иначе здесь никак. Однако мой тебе совет: когда поведут тебя к могиле Кусаки, кидайся на ближайшего воина и умри сразу.

– Что так?

– Ну, кого вместе с вождём или великим воином хоронят, перед этим мучают сильно, так что лучше в бою сдохнуть, а то, знаешь, я тут уже такого насмотрелся, что просто оторопь берёт. Недавно дикари поймали одного из наших егерей и приговорили в захоронение положить. Его связали, вскрыли ему живот, достали из внутренностей желчь, и её один из молодых воинов выпил. Прикинь, егерь ещё живой и без всякого наркоза, а на его глазах желчь из родного тела пьют.

– Омерзительно.

– Это что, так, разминка…

– Родион, а где мы находимся?

– Какая-то заброшенная деревенька невдалеке от Иванькова.

Говорливый егерь рассказывал о многом, а я изредка задавал вопросы и обдумывал сложившуюся ситуацию, и так продолжалось до тех пор, пока не отворилась дверь подвала и на пороге не появился всё тот же дикарь в забавной юбке. Был бы я в норме, посмеялся бы над этим, а сейчас даже улыбнуться не могу. В подвал вновь потоком ворвался солнечный свет и свежий воздух, и «зверёк» что-то гортанно выкрикнул, видимо, дал команду на выход. Никитин встал и помог подняться мне.

– Вставай, братан, а то без воды останешься.

Первыми на поверхность вывалились селяне. Мы с Никитиным следом, и, как только вышли наружу, меня перехватил стоящий подле двери дикарь, не тот, что открывал дверь подвала, а другой, невзирая на тёплую погоду с головы до пят завёрнутый в огромную медвежью шкуру пожилой бородатый мужик. Он что-то сказал, но я ничего не понял, ахинея какая-то, язык вроде родной, и фраза прозвучала знакомо, однако смысла нет.

– Чего он хочет? – спросил я егеря.

– Говорит, чтобы ты за ним шёл.

– Куда меня, не знаешь?

Никитин хотел ответить, но покосился на дикаря, который посмотрел на него с угрозой, и, покачав головой, быстро отошёл в сторону, туда, где возле небольшого ручья стояли бочки с водой.

Мне осталось только последовать за «зверьком» в шкуре. Передвигался я с трудом, поэтому шёл медленно, но что необычно, дикарь меня не подгонял и не поторапливал. Мы прошли метров сто пятьдесят, добрели до очередного подвала, вокруг которого в беспорядке стояли походные жилища неоварваров и, по команде сопровождающего, указавшего рукой, на которой красовались длинные желтоватые ногти, я спустился вниз.

Крутые ступеньки, осыпающийся под ногами цемент и пара кусков ржавой арматуры. Дикарь легко подталкивает меня вперёд, по инерции я делаю несколько шагов и оказываюсь в центре жилого подвала. Здесь горит обложенный кирпичами костерок, а дым неровной кляксой утекает в пролом, раскинувшийся на потолке. Над костром стоит сваренная из гнутых металлических прутьев железная тренога, и совершенно лысый безбородый старикашка в линялой серой шкуре прилаживает на неё котелок с водой.

Мой сопровождающий что-то произнёс, старик подвесил котелок, обернулся и что-то ответил. Дикарь кивнул, отошёл к стене и замер, а хозяин подвала кивнул мне на груду самой разной одежды, которая была свалена в углу, и на нормальном русском языке сказал:

– Садись, капитан, поговорим с тобой как цивилизованные люди.

С трудом примостившись на побитую молью шубу, я стал ждать, что же будет дальше. Старикашка, кряхтя, поставил передо мной раскладной стул, сел напротив и, вытащив из-под своего одеяния пластиковую литровую фляжку, кинул её мне под ноги. От питья я отказываться не стал, отвинтил пробку, принюхался к содержимому, удостоверился, что это вода, а не какая-нибудь гадость, и одним залпом выпил половину фляжки. После чего я посмотрел на старика, который, судя по возрасту, пережил чуму, и спросил:

– Ты кто, дедушка, и с чего решил, что я офицер?

Местный патриарх – судя по всему, я столкнулся с одним из тех, про кого в Конфедерации и в Диктате много слышали, но ни разу не видели, – хитро усмехнулся, покивал и ответил:

– Я твой судья, капитан. Твой спаситель и палач в одном лице. Говорить с тобой будем, и от того, как ты себя поведёшь, зависит твоё будущее.

– Ну, давай поговорим, дедушка. – Улыбка расползлась по моему лицу, раны на губах лопнули, и из них потекла сукровица.

Патриарх щёлкнул пальцами, дикарь у стены ожил и принёс ему толстый целлофановый пакет, из которого тот вытрусил себе под ноги всё, что было при мне на момент моего пленения. Несколько золотых монет, пяток конфов и пара кипрских фунтов, бумажные спички, бронзовый медальон с выгравированной на поверхности крепостной стеной и цифрой 4 на обороте, несколько различных бумаг, удостоверяющих мою личность как капитана Мечникова, и подробная карта местности из планшетки. Старик покрутил в руках конф, сравнил его с фунтом, хмыкнул и взялся за бумаги, раскрыл одну из них, кажется, это была копия моего предварительного договора с московскими министрами, прочитал, бросил её в общую кучку на полу и посмотрел на меня. Пару минут, не меньше, патриарх дикарей буравил меня пронзительным взглядом и наконец задал вопрос, которого я ожидал с того самого момента, как оказался в этом помещении:

– Жить хочешь?

Понятно, перед тем как пытать, со мной решили попробовать по-доброму поговорить, сам не раз подобным образом с пленниками общался, а теперь на их месте оказался. Да уж, жизнь играет нами как хочет, мы всего лишь пешки на огромнейшей шахматной доске. Вариантов ответа было немного, и я согласно мотнул головой: