Василий Попов – Нелюди, противостояние (страница 5)

– Интересная деталь, – Людвиг выбросил окурок от сигареты. – Чему она тебя учила как мать и как педагог?

Фридрих задумался, поглаживая собак, лежащих возле его ног.

– Она учила меня любить Родину и землю, которая меня кормит, быть добрым к людям, несмотря ни на что. – Он хватал язык собаки, лижущей его руку. – Быть честным и воспитанным…

– И кем стал ты, Фридрих? – рассмеялся Людвиг. – Вором, карманником в годы отречения, которого спасла от камеры война!? На войне ты солдат карательной команды, которую в открытую ненавидит весь батальон. Неплохой карьерный рост, а?

– А что касается вас, оберштурмфюрер Краузе? – Фридрих сжал ошейник одной из собак. Раздался визг. – Вы-то командуете этой ненавистной командой…

– В том-то и дело, мой друг. – Людвиг задумался, вспоминая что-то. – Я никогда не был послушным мальчиком, меня всегда ставили в антипример: таким не должен быть человек современного поколения…

– Вам не хватало железной руки отца, оберштурмфюрер.

– Да, мой друг, он слишком рано покинул нас.

                              *

Ильич открыл глаза, ощутив, как вода попадает ему в рот. Его лихорадило. Корневище дерева, зацепившись за такие же мертвые отростки, прибилось к берегу реки, течение которой в этом месте было не таким бурным. Подтянутые к груди руки крепко сжимали мешок и кружку. Это вызвало усмешку. Горькую усмешку.

Ильич огляделся. Никого. Ни медведя, ни птиц. Только шум слабого течения и легкие порывы ветерка. Дрожа, он выбрался на берег.

Развязав мешок из лагерной робы, Ильич заглянул внутрь. Его вывернуло наизнанку. Его рвало вновь и вновь. Пока потоки желчи не прекратились.

Костер затрещал сушняком. Но лихорадка не отпускала. Он крутил колесо зажигалки, глядя в пустоту. Ильич не раз видел ее в руках Фиксы.

Почему Портной оставил его в живых? Едва связав и сунув в мешок все необходимое… Старый зека знал, что Ильич выкарабкается, дав ему эту возможность. Он знал про медведя. Он все знал.

Голод доводил до темноты в глазах. Заваренные листья и сморщенные от заморозков ягоды не спасали. Отогревшись, Ильич осмотрел все вокруг. Безжалостная тайга не давала шансов. Она как-то странно затихла. Словно толкала человека к бесчеловечному. К поступку, переворачивающему с ног на голову моральные ценности, вросшие корнями за века в человеческую сущность.

Он смотрел с ненавистью на мешок. Ильич знал, что там лежат куски слегка подгоревшего мяса. «Приготовленные» на скорую руку. Он знал, чья это плоть. Он знал, что он придет к этой плоти в итоге. Не знал когда. Разделяющий их барьер медленно рушил голод.

                              *

Молодая женщина сидела перед Людвигом. Рыжие длинные волосы свисали с ее плеч. Едва заметные веснушки напоминали офицеру о солнце, о весне и, как ни странно, о мире. О весенних прогулках по берлинским паркам. Та весна пьянила молодого человека винной ягодой. Война со своей кровью и смертью вгоняет Людвига в тяжелый и неосознанный хмель. Этот диалог возвращал его в парящее состояние.

– …Да-да, я слушал Чайковского и читал «Войну и Мир»…– Он смотрел в расширенные то ли от удивления, то ли от страха глаза учительницы литературы, сидящей напротив. – Я не считаю вас второсортной нацией… нисколько. Более того, огромное количество произведений искусств, сотворенных русскими мастерами, и всемирное признание не пустой звук. Вы меня понимаете?

– Да…– учительница опустила глаза.

Лидия. Он оставил ее. Подарил ей жизнь. Пусть на несколько дней. Пусть мимолетную. Но жизнь. Очередное село. Атаки и прорывы. Взятие. Толпа пленных. Снова большой сарай. Несозданная мелодия оттенков глаз. Всепоглощающее пламя.

Он забрал ее. Найдя в ней что-то. Горячая вода и душистое немецкое мыло облагородили ее. Беседа выделила наличие интеллекта, хоть и закрытого обстоятельствами – войной и смертями близких. Только на третий вечер она раскрепостилась. Отчасти.

– …И насколько я знаю, для нашего фюрера, слушающего серьезную музыку, русские композиторы занимают далеко не последнее место в его симпатиях. – Людвиг пригубил вина. – Знаете, эстетика, искусство, по моему мнению, это все такое свободное, вдохновенно парящее, оно никак не ассоциируется с железной дисциплиной и пропагандой третьего рейха. Я понимаю это… – Тут Людвиг потерял мысль и встретил страх в светло-зеленых глазах сидящей напротив. – Вы слышали о Венской академии художеств?

– Нет. – Она все-таки выпила вина, отбросив рыжую прядь волос в сторону.

– Фюрера не приняли в академию искусств, не разглядев в нем художника! Что мы получили в итоге?

– Он добился признания другим путем?– Она впервые смело взглянула в его глаза.

– Именно. – Людвиг налил еще вина в трофейные бокалы. – Очевидно же, что лучше признание посредственного творца, чем рвущийся к власти диктатор.

– Смотря для кого.

– Для всех. Потери со всех сторон.– Людвиг откусил кусочек шоколада из рациона офицера вермахта. – Посмотрите на павшую на колени Европу!

– Странно слышать это от вас. – Лидия сделала глоток вина. – И более странно возлагать ответственность за массовые убийства на плечи приемной комиссии, не разглядевшей гения в бездарности…

Свалился платок с ее плеча. Людвиг сглотнул слюну, увидев это. Женщина не оставила его взгляд без внимания и, расценив все по-своему, потупила взор.

– Я не считаю, что нация, в которой рождаются гениальные люди, может быть низшей… Кстати, ваш немецкий очень неплох. Откуда у учителя литературы такие знания?

– Прилежание во время получения образования. – Лидия, допив вино в несколько глотков, поправила платок. – Но, видимо, не пригодится…

– Кто знает. Неизвестно, как сложится ваша судьба.

– Хорошо рассуждать о подобном с вашей позиции. – Она подтолкнула бокал к Людвигу. – Ваш интерес ко мне основан на плотских утехах…

– Плоть, – Людвиг улыбнулся, – имеет не единственное значение. Вам ли этого не знать. Я же рассматриваю лишь одно.

Молодая женщина рассмеялась, встряхнув рыжими волосами и взглянув на кровать, стоящую в углу. Людвиг, заметив это, улыбнулся и налил вина.

– Похоть… – это не главное для меня. Насилие как сам процесс мне неинтересен, а где-то даже отвратителен. Обстоятельства подчиняют. – Он увидел отражение пламени в ее глазах.– Эстетически я скорее гурман. Поужинаете со мной?

– Отчего ж нет… – Лидия снова отпила вина двумя большими глотками. – Семь бед – один ответ!

Из чемодана патефона, никак не из оркестровой ямы, лилась музыка «Лунной сонаты» Бетховена. Они сидели друг напротив друга. Два человека, два разнополых существа. С разными мыслями, противоположным мировосприятием. С абсолютными разными чувствами друг к другу, но на лицах обоих блуждала улыбка. Улыбка лицемерия. На лице одного она скрывала ненависть, на лице другого – утоление голода. Глаза обоих выдавали друг друга. Но игра продолжалась, несмотря ни на что.

– Не судите меня слишком строго… за подобное отношение к вам. – Людвиг взмахнул вилкой, указывая на обстановку. – Вы, конечно, приятный собеседник и достойны лучшего, но война, сами понимаете…

– Ну что вы! Меня все устраивает: и компания, и прекрасная музыка… – Лидия запивала диалог неплохим французским вином.

– Как вам кухня, кстати? Мой повар…

– Знаете, вкусно. – Лицо женщины матовым оттенком играло в свете свечей. – Давно не ела мясо, а здесь и прожарка, и сочность впечатляют… Травы опять же, привкус, не пойму, что это – телятина или дикая птица?

– Что-то среднее между тем и другим, – Людвиг улыбнулся. – Как вам «Фауст» Гёте? Не поверю, что вы не читали его…

– Вы о первой части?

– М-м-м, вы знаете о второй? Глубокие познания, не дурно.

– Если вы себя ассоциируете с нечистой силой и предложите мне спасение от лица Фауста, то я воздержусь… – Лидия внезапно рассмеялась и не вполне вменяемо.

– Как Маргарита?!

– Да… Хоть я и не убивала свою дочь. Ее убили вы! – она захохотала так, словно была на грани потери рассудка. – Я буду ждать казни! Особенно после того, как отведала это мясо.

Волосы зашевелились на голове Людвига. Он медленно поднимался, глядя на скидывающую с себя шерстяной платок женщину с горящими глазами.

– Вы знали, что вы ели!?

– Моя дочка была у моей сестры, когда туда пришли вы! Вы со своими слугами, вы, палач с окровавленными руками, – женщина шла к нему, скручивая платок, глаза ее полыхали, – забрали мое дитя, я шла к вам навстречу, я искала ее! Только здесь я услышала разговор ваших солдат и поняла, что с ней произошло!

Рука Людвига потянулась к кобуре. Пламя свечей колыхалось, словно на ветру.

– Вы завтра так же накормите кого-то мною, вы низкое животное, рассуждающее о высоком, – Лидия подошла к нему вплотную, ее лицо было искажено от гнева. – Я проклинаю то существо, которое вас породило! Это не могла быть женщина…

Раздался выстрел, Лидия «наткнулась» на невидимую преграду и упала на пол. Вбежал Фридрих. Увидев тело, трясущееся в конвульсиях, он подбежал к ней. Заматывая платок на ране жертвы, штурман услышал шепот. Тело женщины обмякло в его руках.

– Что?– прохрипел Людвиг. – Что она сказала?

– Ад пуст, все бесы здесь…– повторил услышанное штурман, справляясь с дрожью.

– Шекспир…

– Что? – не понял Фридрих.

– Шекспир… Какая преданность литературе – умирая, цитировать строки великих. – Людвиг развернулся к вбежавшим в землянку подчиненным. – Мне не постичь эту нацию моим скудным умом…