Василий Панфилов – Юность (страница 48)
Встав, я нехотя подошёл к большому зеркалу и уставился в его стеклянную глубину. Зазеркальный мой двойник придавил ответным взглядом, показывая ободранную, дочерна загорелую физиономию.
– Смотришь, да не так, – закряхтев, Афанасий Никитич встал и закопался с сундуке, достав оттуда платье и платок, а после – ещё и фальшивую косу, – Вот… приложи спереди…
Накинув мне платок, пока я придерживал платье, он ловко завязал его, прикрепив сперва косу.
– Видишь? Черты лица у тебя тонкие, нос не ломаный, борода пока не растёт, а главное – глаза синь-синевой, любая девка позавидует. Не так штобы и красотка выходит, но в платье нарядить, косу подвязать… а?!
– А морда? – предложенный вариант, несмотря на несомненные плюсы, не слишком-то мне нравится. Какой-то он… сомнительный. Театральностью так и прёт, и кажется всё, што Афанасий Никитич не только и не столько помогает, сколько развлекается, чудя по своему обыкновению.
– Покорябанная?
– И загар.
– А! – махнул рукой старик, – За два-три дня заживёт, да и отбелить несложно. Не полностью, но будет…
– А! Я ж главного не сказал! – хлопнул он себя по лбу, – С театром я давно уже завязал, но по старой памяти то актёра какого порекомендую, то горнишных для меблированных комнат подыскиваю. Смекаешь? С ре-ко-мен-да-ци-ей! Тебя в этот цветник вопхну, и ни один жандарм не заподозрит!
– А главное, – выпрямился он, – не просто доедешь во благе, но и там, в Петербурге…
– Даже несколько вариантов есть, – задумался хозяин дома, – вместе потом померекуем, как лучше будет.
Несколько нехотя, я всё же согласился. Доехать в Петербург могу и в пропойном обличии, но там проверки строже, да и прав старик – всякой охранительской дряни там до чорта, могу и вляпаться.
Это в Москве я как рыба в воде, чуть што – нырь в переулки! Чуть не где угодно утечь могу, потому как чуть не каждый дворик знаю, да и случись чево, не одна сотня дверей мне откроется. Хоть через Хитровские знакомства, хоть через дядю Гиляя, а хоть и через цыган, купечество, фабричный люд… Знают меня в Москве, свой насквозь, родной практически.
Петербург же…
– Пожалуй, што и соглашусь, Афанасий Никитич.
– Вот и славно! – потёр он ладоши, – Тэкс! Для начала… для начала мы приведём в порядок твою физиомордию.
Старик бесцеремонно повернул меня на свет, подхватив под челюсть и оглядел с видом художника.
– Тэкс… я в аптеку, а ты пока давай-ка снова нацепи свои усишки с париком. Вроде и не должны, но бережённого Бог бережёт.
– А не бережённого конвой стережёт.
– Как? Однако… – он рассмеялся беззвучно, повторив за мной, – Да! Если што вдруг, то приехал ко мне в надежде ус троиться в труппу рисовать декорации! Умеешь хоть? Славно, славно…
Афанасий Никитич ускакал, а у меня полезло в голову… всякое, насчёт девиц…
«– Дас ист фантастишь практишь гуд!»
Тридцать четвёртая глава
– Н-да… – протянул Афанасий Никитич, скептически оглядывая меня, – как на корове седло, право слово! Ну-кась пройдись!
Чуть придерживая подол левой рукой, семеню по горнице, а гостеприимный хозяин дома морщится, будто от сильнейшей зубной боли. Да я и сам вижу…
– Тэк-с… – сцепив узловатые артритные пальцы на излом, Афанасий Никитич прикрыл дрябловатые веки и зажевал губу, – времени у нас маловато, а бабы, они ж, заразы, наблюдательные, когда не надо…
– Вот што! – он отрыл глаза и остро глянул на меня, – Будешь вживаться в роль круглосуточно, ясно-понятно? И… да никак на штаны юбки натянул?!
Всплеснув руками, он возвёл очи горе и зашептал што-то, мешая мат с молитвами.
– Егор! Хотя нет, какой там… Дашей будешь, понял? Есть у меня документы на это имечко… И не фыркай! Служить, так не картавить, а картавить, так не служить! Стоять по-бабьи, и то не умеешь, это тебе понятно? То-то… А тебе ж, хм… Дашуля, не просто до вокзала дойти надо, но и с девками в одной компании до Петербурга доехать неузнанной. А это, я тебе скажу…
Он крутанул головой и усмехнулся.
– … не так-то просто.
– Был опыт? – с толикой яда в голосе полюбопытствовал я.
– А? Да, канешно, – усмехнулся он беззлобно, – в нашей театральной среде как только не чудили, н-да… Иди! Иди переодевайся! Штаны сымай, я те говорю! Когда ноги голые, походка сразу поменяется, сам увидишь. Я те в спаленке всё разложил… иди, иди!
Застиранные панталоны с разрезом, это… мотанув головой, вытряхнул из межушного пространства ругательства, натянул на голое тело, ажно корёжась от отвращения к ситуации и к самому себе. И ведь понимаю, што надо, што предложение Афанасия Никитича прямо-таки идеально, но…
… противно, честное слово. Не сам даже факт переодевания, это я бы пережил. Но вот натуралистичность и эти панталоны…
– Жопку накладную не забудь! – крикнул старик через дверь, и я начинаю налаживать на узкие бёдра амуницию, не сразу разобравшись во всех этих тесёмках и пуговках. Потом корсет с накладными сиськами, сверху нижнюю рубаху, потом уже платье, башмачки… с каблучками, сцука! С каблучками!
Уставившись в зеркало, передёрнул от отвращения, оттуда на меня смотрел… смотрело…
«– Трансвестит» – подсказало подсознание, и я согласно скривился. Благо ещё, дом у Афанасия Никитича вполне себе театральный, наполненный афишами былых спектаклей, с развешенными на деревянных болванах в париках особо памятных костюмов из былых спектаклей. Ну и прочая атрибутика того же рода – затупленные мечи из дрянной стали, но непременно с вычурными эфесами, подаренный поклонниками табакерки, бюстики и прочая харахура в числе совершенно невообразимом.
Обстановка эта отчасти примиряла меня с необходимостью переодевания, делая её не вполне… ну, извращённой. Но даже и так – с трудом.
– Всё там? Закончил переодеваться? – поинтересовался старик, не открывая двери.
– Угу. А может… а-а! Да хрен с ним! – с трудом удержавшись, штобы не шарахнуть дверью о косяк, вышел из спаленки.
– Сейчас-сейчас… – Афанасий Никитич залопотал вокруг меня, примеряя парики и платки, – ну вот…
Подтолкнув меня к зеркалу, он встал рядом с видом заботливого дедушки.
– Видишь?
– Вижу…
– Голос, Дашенька…
– Вижу, – мрачно отозвался я на октаву выше, с некоторым недоверием разглядывая угрюмую девицу в ростовом зеркале. Даже и не очень страшная… страшный… в общем, на пучок пятачок, девка как девка. Полгодика ещё назад вышла бы, пожалуй, смазливая… хм, пейзанка. А сейчас такая себе особа, с несколько рублёным лицом, но глаза да… глаза спасают. Только што…
– Взгляд тяжеловат, – озадачился Афанафисий Никитич, – ну да ладно. Хорошо ещё, мода сейчас подходящая…
Он поправил рукава-фонарики на моих плечах и прошёлся вокруг, поправляя складки и бурча себе што-то под нос.
– Да! Чуть не забыл… на-ка вот!
Не без труда наладив на морду лица жирную салфетку с дырками где надо, я окончательно пал духом. Афанасий Никитич, напротив, ожил совершенно и засуетился, придумывая на ходу историю к моим документами, отдающую отчётливо театральным нафталином.
– Никак из пьесы персонаж?
– А как же, Дашенька! – засмеялся он, – Ста-арая… и по совести, не слишком удачная, скорее даже наоборот, и я бы сказал – совсем наоборот! Есть там одна роль второго плана, аккурат под тебя…
– Да ты не сомневайся, – снова засмеялся он, подкручивая усы, – пьеса старая и неудачная, эт да! Зато чуть не первая в которой я роль получил, и в памяти – от и до! Да и с Дашенькой у нас тогда, хм…
– Ты, старче, только меня со своей давней зазнобой не перепутай, – на всякий случай предупредил я, делая шаг назад, на што Афанасий Никитич расхохотался.
– Не боись, – уверил он меня, утирая выступившие слёзы, – никогда жопошничеством не увлекался, хотя и были… Да-с! Мог бы и через заднее крыльцо в большие люди выйти! Тогда погребовал, а сейчас-то, на старости лет, и вовсе поздно меняться. Говорю же, пьеса знакома, да и… хм, персонаж. Вот и буду тебе на роль натаскивать, смекаешь?
– Для начала… – ну-ка, походи! – велел он, – Да просто походи, без кривляний!
Чувствуя себя дурак дураком, я расхаживал по комнатам в жирной кремовой маске на морде лица, призванной отбелить насколько возможно мой африканский загар. Ходил, потом много раз садился на лавку, на стул, на кресло, на пол…
– Ясно-понятно, – подытожил наконец Афанасий Никитич, – не так всё и страшно, как думалось. Всё ж таки танцор, нет ни косолапости мужицкой, ни сстуленности. Ну-кась…
Соорудив на скорую руку странноватого вида постромки, он велел прикрепить мне их повыше колен. И… зараза! До чево неловко юбки задирать, будто и правда обабился в этой одёжке! Мудя ещё из разреза вываливаются, ети… стыдобища!
Ну, ладно… нацепив постромки, сделал шаг…
– Неудобно, семенить приходится.
– Для того и задумано, – закивал старик довольно, – а то ишь… подол подхватила, а шаги широкие, будто егерь скорым маршем идёт! Широко, барыня, шагаешь – штаны порвёшь!
Жужжа навозной мухой вокруг, Афанасий Никитич правил мои движения в мельчайших мелочах, начиная от походки, заканчивая размашистыми жестами и тем, как я сажусь. Есть разница! Не просто коленки вместе и такое всё… нет, намного всё сложнее. Голову там опустить, руки на колени…
– Ах да! Рукоделье ещё! – подпрыгнул старик и унёсся куда-то. Вернувшись с целым ворохом одежды, нуждающейся в штопке, он вывалил её мне на колени и закивал довольно.