Василий Панфилов – Время не ждет (страница 52)

Работяга, как бы он не надрывался, постепенно влезал в долги и превращался в «угольного раба», не имея возможности даже бросить работу. И долги эти переходят по наследству[125]…

— Я шахтёр, Хосе. Потомственный. — Одними губами сказал русский, глядя ему в глаза, и встал. Подойдя к самодеятельному музыканту с банджо, скучавшего у грубого подобия барной стойки, заказал выпивку.

С минуту они о чём-то разговаривали, потом Сергей засмеялся и хлопнул музыканта по плечу. Встал… и вот уже банджо наигрывает незатейливую мелодию. А русский, прищёлкивая пальцами, пошёл в центр бара, привлекая внимание.

— Они говорят: «человек — это грязь»[126]. — Простой человек — это быдло и мразь. — Быдло и мразь, знай, давай им пинка — — Жилистые руки, тупая башка».

К концу первого куплета шахтёры замолкли, отбивать ритм ладонями по столу.

— Шестнадцать тонн выдаёшь на гора — Ещё день жизни в минус и глубже в долгах, — Не ждите, святые, хоть близок финал — — Барыгам душу давно я продал.

Стук стал таким, что казалось, они хотят разбить столы вдребезги, лица светлые и злые одновременно.

— Я рождён хмурым утром едва солнце взошло, — Слегка подрос — в шахту, в зубы кайло, — Шестнадцать тонн за смену — упасть и не встать, — А босс лишь хмыкнет: «Ништяк, твою мать»! — Промозглым утром в дождь я родился тут — Нарвись-на-неприятность — так меня зовут — Меня воспитала старая львица — Справиться со мною не нашлась девица — Попадёшься навстречу — отвали, зашибу, — Те, кто не понял — давно уж в гробу, — Один кулак железный, второй — стальной, — Одной рукой промажу — так достану другой. — Даёшь шестнадцать тонн — и какой с того прок? — сам старше на день и всё больше твой долг. — не зови, святой Пётр, я не приду — — я душу заложил, чтобы выжить в аду.

Песня закончилась… и вот её поют второй раз. Все… да как дружно…

Родригес поймал себя на том, что подпевает, и подумал с весёлым ужасом:

— В кои-то веки газетчики со своей вечной «русской угрозой» оказались бы правы. Русские идут!

Глава 39

— Вопрос непростой, товарищи, — Сталин обвёл присутствующих взглядом, — я бы даже сказал — архиважный! Все мы знаем товарища Прахина, речь сегодня пойдёт именно о нём.

— Стальной Макс? — Слегка удивился Чубарь, принятый недавно в состав Политбюро ЦК, — Не рано ли?

— Действительно, — Поддержал его Куйбышев, — Прахин человек яркий, но вводить его в ЦК, пусть даже и кандидатом, считаю преждевременно.

— Погоди, Валериан, — Остановил его нахмурившийся Калинин, — Кажется мне, что Иосиф Виссарионович имел в виду что-то иное.

— Спасибо, Михаил Иванович, — Сдержанно поблагодарил формального главу Советского государства[127] Сталин, — я бы даже сказал — совсем иное. Сергей…

Киров кашлянул и начал:

— Прахина называют «моим» человеком, что в корне неверно. Знаком я с ним…

История проникновения в квартиру впечатлила бывалых революционеров, не понаслышке знакомых с такими вещами.

— Сильно, — Выразил общее мнение Андреев, — более чем. Значит…

— А никто не знает, — Развёл руками Киров, — Появился человек из ниоткуда, но поскольку принёс уйму ценных сведений, решили закрыть глаза на некоторые несообразности его биографии.

— Не из бывших, значит, — Задумчиво подытожил Калинин, — Не из «Иванов» ли, случаем?

— Очень на то похоже, — На лице Кирова прорезалась кривая усмешка, — Он попросил не копаться в его прошлом, а сведения оказались такими важными, что решили удовлетворить просьбу, надеясь поработать с таким источником подольше.

— Постойте! — Чуть наклонился в азарте Куйбышев, — Технологический прорыв двадцать восьмого, это не он?

— Не только, но в том числе, — Кивнул Сергей Мироныч.

— Да… — Крутнул головой Куйбышев, — понимаю. Сведения действительно ценные и сверхценные, за такое можно глаза закрыть на многое. А после?

— После, — Киров оглянулся на Сталина и покривил душой. Редкий случай, когда Коба ошибся в человеке… — вроде бы проверили, но как оказалось…

— Вроде бы, — Закончил за него Андреев.

— Да. Офицер русского Генштаба, глубокая заброска и всё такое. А оказалось… — Киров снова развёл руками, принимая на себя ответственность, — что мы ничего о нём не знаем. Похоже, что все данные заботливо подброшены самим Прахиным.

— Вражина? — Калинин прихватил бородку в горсть, — Ах ж ты мать твою… красиво как! Как щенков слепых! Кинуть кость в виде ценнейших данных, потом нелепое, казалось бы, внедрение… И карьерный взлёт, сперва на ценных данных, а после на платформе ДНД! Ступеньки наверх!

— А теперь мы вынуждены проверять — сумел ли он внедрить своих людей, — Негромко добавил Киров. Ему было мучительно стыдно за такую выдумку, но… Не говорить же правду?

— Чей? — Деловито поинтересовался Петровский, сощурив серые глаза.

— Потому и проморгали, что похоже — собственный! — Мрачновато ответил Сталин, — Авантюрист, вроде…

Он проглотил слова, но все поняли, что имелся в виду покойный Тухачевский.

— Неожиданно, — Пробормотал Молотов, — Думал, авантюристы такого рода закончились к середине двадцатых, а тут надо же… да ещё и такой талантливый.

— Всплыл, — Подтвердил Киров, — Может, сидел где, может…

— Да не знаем мы, товарищи! — Вспылил он под взглядами партийцев, — В том-то и дело, что не знаем!

— А расспросить… начал было Калинин, — Ах да, Ленинград. Настолько всё серьёзно?

— Сложный вопрос, — Сморщился Киров, — подавляющее большинство в ДНД — ребята вполне благонамеренные, искренне преданные партии и Советскому государству. Но Прахин очень харизматичен, да и недавний, по сути, переворот в Ленинграде, ещё памятен. Могут и того… повторить сгоряча. Достаточно одного-двух крикунов, и народ поднимется.

— А ты? Как, не потянешь? — Остро глянул на него Андреев, — Противовесом-то?

— Потяну, как же не потянуть, — Суховато усмехнулся Киров, — но нужны ли нам в принципе беспорядке на улицах? Пусть даже теоретически.

— В городе Трёх Революций, — Калинин ослабил ворот рубахи, едва не задохнувшись от нахлынувших чувств, — нельзя! Это… это…

— Жопа, — Мрачно сказал Петровский, и никто его не одёрнул, — с армией как?