Василий Панфилов – Университеты (страница 53)
Другое – чиновник, офицер… тронь только! Вся Франция на дыбы! А ну как попадёмся? Вплоть до разрыва отношений, так-то…
– Выйти на организатора можно?
Матвеев задумался, пыхая дымом и собирая морщины.
– Ну… пожалуй, – осторожно отозвался он, – если не быстро ковыряться будем.
– Не быстро… н-да!
– Не думаю, что его тронут в Африке. Хм… не в ближайшее время, – поправился Ильич.
– Кстати! – военный атташе оживился, пойдя лучиками морщинок, – Рыбка-то клюнула! Вербуют наших подставных, так-то!
– И то хорошо, – реагирую неприлично вяло, но Матвеев, не обижаясь, дал-таки расклад по подставным германо-англо-франкофилам. Перспективы хорошие, это да… но гложут меня смутные сомнения, что вчерашние мужики-лапотники смогут переиграть на длинном плече профессионалов.
Или всё-таки…
… нет? Евграфа Ильича, при всей его лапотности, заурядным назвать сложнёхонько. За неимением классического образования, жизненного опыта и умища у него – хоть делись! Да и образование имеется, хоть и специфическое, урывками и с пробелами.
А Илья? Адамусь? Волчары! Это со мной они в хаханьки могут, так-то мужики в большом авторитете у африканеров ещё до войны были, не шутка! Субординацию понимают, но за пределами службы мы с ними на равных, и случись чего, по уму посоветуют.
Не… если кто и выбился наверх из простых мужиков, да в кровавой чехарде чужой войны, то никак не простые! Битые, кручёные войной, самой жизнью на родной и на чужой сторонушке. А рядом с мужиками-лапотниками Феликс, да Луначарский, да прочая мозговитая братия бок о бок. Есть шанс, есть!
Разобрав бумаги, задерживаться в посольстве не стал. Заскочив к Коосу, отчитался по делам авиационным, и выслушав порцию наставлений, вышел на улицу.
– Домой? – подобрался Жюль, исполняющий пока обязанности шофёра, пока не найдём подходящего кандидата.
– Да… а нет, стоп! – вытащив записную книжку, листаю, – Давай-ка в Бельвиль! Аккурат через полчаса у меня там встреча с представителями Академии изящных искусств, будь они неладны!
– Секретаря вам надо, шеф, – покачал головой Жюль, берясь за стартер.
– Секретаря! Ха! – зашагнув на подножку, обстукиваю ботинки от влаги и сажусь под задранный тент, – Шофёра тебе на замену найти не могу, а ты – секретаря!
Хмыкнув не без гордости, Жюль запустил наконец мотор и авто тронулось. Покачиваясь на мягких рессорах, «Пежо» уютно фыркало газолином, везя меня в Бельвиль.
Я же, глядя на его обтянутую кожей спину, размышлял о кадровом голоде. Шофёра не найти, н-да… Требуется хороший механик, знающий Париж до последнего закоулка, решительный и прошедший фильтр Матвеева. Ан нетути! Дефицитная покамест специальность.
С поиска шофёра мысли перескочили на возможность вырастить своего… хм, а это идея! Поискать ежели среди потомков русских солдат, так наверняка нужные и сыщутся.
С шофёров думки заскакали на Вильбуа-Марейля, и сплошь мстительные, с несчастными случаями разной степени смертельности. Лезла в голову всякая хрень по части авиакатастрофы, непременно притом чужими руками!
Генерал не лишён тщеславия и любит появляться на лётном поле. При этом он настойчиво пропихивает молодёжь из Жокей-клуба в авиаотряд… так может, устроить им встречу?!
В голове возникла картинка с молодым Ло за штурвалом, пикирующим на Вильбуа-Марейля, и я поспешил выкинуть её прочь. Слишком очевидно! Или… хм…
Размышления мои становились всё более кровожадными и фантастическими, с авиакатастрофами, дрессированными павианами и отравленными стрелками из духовой трубки. Фыркнув в последний раз, автомобиль остановился и я, всё ещё пребывая в задумчивости, спустился на грешную землю.
– Месье…
… встреча с академиками как-то не задалась. Во Франции лояльно относятся к новым формам искусства, но скорее «в целом», а я же попал «в частности». Понял я это далеко не сразу, ибо все упрёки высказывались в максимально мягкой форме. Милые улыбки, прикосновения к плечу и несомненно ценные наставления, следуя которым я несомненно дошёл бы до уровня учителя рисования в сельской школе…
… изрядно меня выбесили, но я держался! А потом, краешком, скользнуло о «неподходящих знакомствах» в среде художников, и стало окончательно ясно, что эти милые, улыбчивые академики, сторонники классицизма, приготовили мне показательную порку.
– … китч, – тыкал мне в лицо Санькиным альбомом Аппер, – как это по-русски… лубок! Дешёвое искусство, призванное удовлетворить невзыскательную публику!
«– Дешёвое?!» – меня ощутимо потряхивает от нескрываемого оскорбления. Брат душу вложил в альбом! И ладно я… могу быть пристрастен, но есть в нашем окружении и настоящие художники, притом те ещё язвы, не нуждающиеся притом в покровительстве. Признали!
А это именно альбом, а не комикс и не лубок. Ярко, выпукло, детально… Да, краски чрезмерно яркие, а некоторые детали выпуклы и подчёркнуты!
Самое то, чтобы рассматривать детям и с детьми, грезя наяву об Африке. На то и расчёт был!
– … отсутствие таланта, замаскированное нарочитой выпуклостью и детальностью сцен, – вторит ему Деба-Понсан, и хочется уже если не дать в морду, то как минимум сказать много ласковых и добрых слов…
… но тут я замечаю знакомые репортёрские морды, крутящиеся чуть поодаль как бы невзначай. Ага… попытка провокации? Оч-чень может быть. Хоть мордобитие, хоть скандал, хоть сам факт публичной порки… подлецу всё к лицу!
Очередные многослойные интриги, в которых мне отведена явно не главенствующая роль. Мелочь, но… а надо ли терпеть и смягчать последствия? Не проще ли сразу перенести конфликт на личности? Сложно будет потом господам классикам пенять на неправильную технику, если в памяти публики останется ссора!
«– Если тебя послали на хрен, – язвительно сказал в голове Другой-Я, – вернись оттуда загорелым и с магнитиком!»
– Искусство, месье, – насмешничаю глазами, – многолико и разнообразно, не исчерпываясь классической живописью и чем бы то ни было ещё, объявленным некогда классикой. Если это вы не понимаете, то вам, месье, место на полке запасников в провинциальном музее.
Не ввязываясь в скандал, отошёл к театральной тумбе, и поверх старой, истрёпанной афиши, пишу одни из известнейших стихов Верлена. А рядом, задумываясь иногда – цифры.
– Это же… – ахает один из репортёров, подбегая с блокнотом, – стихи… цифрами[77]?!
– Искусство, месье… – кидаю насмешливый взгляд на художников, – оно везде. Даже в цифрах!
… а на критику новой формы поэзии, выплеснувшуюся из проправительственных газет Российской Империи, ответил стихами.
Глава 39
Ветер нещадно трепет белый шёлковый шарф, рвёт отвороты реглана и норовит пробраться под одежду, вцепившись ледяными клыками в разгорячённое тело. Порывистый, февральский, бросающий в лицо колкий дождь пополам со снегом, он морозит щёки и душу, но…
… Небо, даже такое – прекрасно, и наверное, никогда не надоест мне.
Сидя в кабине спарки позади пилота, готовый мгновенно перехватить управление, обращённый с «Фениксом» в единое целое, я оцениваю действия пилота и отклик аэроплана на его действия. Потянувшись рукой, трогаю за плечо, затянутое в кожу.
– Пике! – выдыхаю с облаком морозного пара.
Кивок, и летадла устремляется к далёкой земле, пробивая подрагивающим корпусом мглистое пространство зимнего утра. Нервы на пределе, руки подрагивают на штурвале, но…
… пилот благополучно вывел аэроплан из пике в двадцати метрах над землёй. Сам.
– Сажай!
Приземляется чисто, без «козления», выруливая к дощатому ангару по схваченному морозцем жухлому травянистому полю, и уже там поворачивает вопросительно усатую голову.
– Сдал! – улыбаюсь, и вижу ответную щербатую улыбку, невозможно искреннюю и счастливую. Сбыча мечт!
– Полный допуск, – добиваю я, пока механики, оскальзываясь на льдистой грязи, самими же и натасканной на бетонную дорожку, заталкивают летадлу в помещение, – пойдёшь к Роше вести коммерческую группу, пока помощником.
Отчаянные кивки и улыбка человека, пребывающего в наркотическом трансе. Выскочив из кабины на бетонный пол, Жерар некоторое время стоит без движения, а потом…
– Сдал… сдал! Парни, я пилот! – и восторженный слитный вопль друзей новоиспечённого пилота заметался под сводами ангара.
Обнимаю его и я, а потом, достав из кармана приготовленный заранее золотой значок со стилизованным изображением «Феникса» и номером тридцать семь, вручаю торжественно.
– Я не сомневался, что ты сдашь! – и подмигиваю, показывая одними глазами на фотоаппарат и суетящегося фотографа. Несколько минут на фотографии – для родных, для газет, для формирующегося при заводе музея, для Национального музея Аэронавтики, которого нет ещё в проекте… для личного архива и всех причастных и желающих.
Пообещав зайти вечером в погребок, и предупредив дежурно, чтоб не слишком…