Василий Панфилов – Университеты (страница 16)
– А если не выйдут через них на англичан-подстрекателей?
– И это хорошо, – ответил он с усмешкой.
– Пожалуй. А этого… не жалко?
Дёрну щекой, Мишка долго молчал.
– Деградация личности, – ответил он наконец, – несколько лет… а так хоть в историю войдёт. Но знаешь? Даже будь всё иначе…
На душе стало тяжко, но переглянувшись с братом, я медленно кивнул, признавая его правоту. Сколько крови мы пролили, и сколько ещё прольём…
… и ни о чём не жалею!
Глава 11
Проснувшись от криков мальчишек-газетчиков за окном, Евгения Константиновна долго лежала в кровати, проникаясь парижской действительностью и наполняясь непреходящим счастьем. Никаких больше неврозов и бессонных ночей, и былой её покровитель, оставшийся в Петербурге, вызывал уже не страх, а ликующую, восхитительную первобытную ненависть! И недоумение…
… почему она так долго терпела? Ведь достаточно было просто переехать в другую страну, и страх, неизбывной занозой сидящий в душе, выброшен прочь. И пусть душевные раны ещё ноют, а шрамы от них останутся до конца жизни, но оказывается, нужно было просто сделать шаг!
Покровитель, ставший тираном и мучителем, остался в прошлом, и лет через несколько останется в памяти персонажем детской сказки, наравне с кикиморами, анчутками и прочей бесовщиной. Будет иногда вспоминаться былое в непогожие и несчастливые дни, собираясь из теней по углам неприятными жутиками, да и пожалуй – всё!
Нет больше липкого страха, и если она понимает мужчин, то скоро она прочитает о скоропостижной смерти верного Сына Отечества! Очень уж характерный прищур был у Егора, когда он слушал о былом покровителе. Будто целился…
– Бах! – сказал она одними губами, и рассмеялась, придя в самое чудесное расположение духа. Потягиваясь по-кошачьи всем своим красивым телом, женщина разыгралась, и начала совершенным образом мурчать и извиваться, не обращая внимания на задравшуюся ночную рубашку.
Пробудившись окончательно и расшалившись изрядно, актриса скинула со смешком рубаху, и встав перед зеркалом, несколько минут принимала самые соблазнительные, хотя подчас и очень… очень фривольные позы. Заведясь, она принялась ласкать себя, ведя себя так, будто выступая на сцене перед невидимым, но очень придирчивым и дорогим ей зрителем! И ни чуточку… вот совсем – не стыдилась!
Превосходительный и орденоносный анчутка более не смущал её душу, и открывшаяся чувственность исследовалась женщиной, ассоциируясь с Парижем и…
… Егором. И немножко – Дашенькой!
Смывая в ванной пот и напевая что-то легкомысленное, Евгения Константиновна чувствовала себя помолодевшей, да и зеркало показывало её особу едва ли не юную! Наряжаясь, она с удовольствием подмигнула своему отражению, и прехорошенькая особа, будто флиртуя, подмигнула ей в ответ.
– Какая лапочка, – мурлыкнула женщина, вглядываясь и зеркало, – так бы и расцеловала себя… везде!
– Ну… – она прикусила нижнюю губу, придирчиво разглядывая отражение, – неужели в Париже, и не найду?!
Актриса вскочила, закружившись по комнате, и по скромной её квартирке серебряными колокольчиками пробежались смешинки, разгоняя из углов тени.
Одевшись почти, она поморщилась, ощущая лёгкую дурноту, как тогда, во время морского путешествия. Большого значения этому факту она не предавала, закономерно полагая, что к местной пище и климату, а пожалуй что, и к самому воздуху, надо привыкнуть.
Мелькали иногда мысли, но…
… этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! Сделанный в юности аборт, по настоянию чортова покровителя, поставил крест на материнстве, да и женский цикл и ранее давал сбои. Но…
– А вдруг? – сказала она вслух и прислушалась к самой себе, ожидая отклика от возможной беременности. Но тут же, испугавшись неведомо чего, оделась быстро, и только каблучки простучали по лестнице!
Часом позже, сидя в кафе над креманкой с мороженым и не замечая ни течения времени, ни попыток флирта, подчас весьма куртуазных и небезынтересных, Евгения Константиновна…
… нет, не размышляла. Скорее – пыталась сознать, понять, прочувствовать грядущее материнство. Зная, что не может иметь детей, она заставила себя не думать об этом, и в общем-то, вышло. Да пожалуй, тогда она и не хотела иметь детей… от покровителя.
– Без мужа, – сказала негромко женщина, и сняла губами мороженое с костяной ложечки. Фраза почему-то не казалась пугающей, да наверное, и не была ей.
Хористки и балерины никогда не были образцами благонравия, да и актрисы ушли от них не слишком далеко. Незаконнорожденный ребёнок в этой среде никогда не считался чем-то из ряда вон, а будучи прижит от человека значимого и состоятельного, рассматривался скорее как удачное вложение и гарантия безбедной старости.
Нищета Евгении Константиновне не грозит – благо, мотовкой она никогда не была, отчасти вынужденно ведя жизнь не слишком-то светскую, и накопив небольшое состояньице. Хватит, пожалуй, и на покупку особнячка в аристократическом квартале, но и только.
А нужно ли? Актриса ковырнула изрядно подтаявшее мороженое и застыла с ложкой во рту. Ранее, планируя свою парижскую жизнь, женщина намеревалась купить два-три доходных дома и жить на сдачу квартир, не слишком надеясь на миражи актёрских заработков.
Не чуждая меркантильности, она не отказалась бы вести жизнь несколько более обеспеченную и состоятельную. Вот только цена…
Ребёнок никогда не входил в её планы, и сейчас Евгения Константиновна думала, а нужен ли он ей вообще? Пресловутый материнский инстинкт молчал…
Расплатившись, женщина в задумчивости пошла прочь, ведя себя несколько более рассеянно, чем можно в большом городе.
– Ай! Сударь! – воскликнула она, столкнувшись с чудаковатым месье, но грубиян вместо извинений глянул на неё дико и поспешил дальше, двигаясь неестественно плавно…
«– … как будто это он – беременный!» – мысль, влетевшая в очаровательную головку Евгении Константиновны, изрядно развеселила женщину.
«– Пф… чудак какой! – улыбалась она, – Будто взорваться боится!»
Промокнув холодный пот, Его Светлость решил отдохнуть в подвернувшемся кафе, аккуратно присев за освободившийся столик и брезгливо глядя на толпу, текущую по тротуару в двух шагах. Видеть такое неподобающее смешение сословий было ему решительно неприятно, и оставалось только надеяться, что по окончанию Выставки всё вернутся на круги своя.
Сердце колотилось в рёбра испуганной пташкой, будто спеша на волю, да и ноги, как только сейчас ощутил герцог, изрядно болели после пешей прогулки. Шутка ли, проделать такой путь пешком от самого Тампля!
«– Чертовка!» – раздражённо подумал Бекингем, ощупывая плоскую флягу. Смерти он не боялся, как истинный аристократ, но погибнуть вот так вот глупо… Это в его планы не входит!
Вытащив газету, Его Светлость принялся изучать заметку, выученную, казалось бы, до последней запятой. С газетных страниц пялился на него мужлан Крюгер, с видом самым самодовольным и надменным, а репортёр пространно рассуждал о намерении президента ЮАС посетить скульптуру, созданную его соотечественником.
Фыркнув, Бекингем махнул рукой, но официант, ленивая скотина, появился не вдруг, а с изрядным запозданием. Смерив негодяя суровым взглядом, Его Светлость подумал было поколотить его, но решил, что побои от человека его положения могут быть приравнены к посвящению в рыцари, и смирил свой гнев.
Заказав лимонад, дабы утолить жажду, и крем-брюле, дабы подкрепить силы, Бекингем свернул газету, и вытащив блокнот, принялся править речь. Оставляя лишь тезисы и восхищаясь своим острым умом, здесь и сейчас он создавал Великое, которому суждено войти в Историю.
Он то писал лихорадочно, то зачёркивал и правил, шевеля губами и возводя очи горе, будто выискивая там Нечто, и что удивительно, находил! Закончив свои труды, герцог перечитал их, и удовлетворённо кивнул головой.
«– Золотом прикажу чеканить! – подумал он, – Чтобы в школах учили!»
Расплатившись, как и положено аристократу, гинеей (которую, к слову, оказалось не так-то просто достать), и отмахнувшись от сдачи, Его Светлость отправился в путь, старательно избегая столкновений. Походка его, с растопыренными локтями и несколько танцевальная притом, выглядела весьма престранной, но герцог не обращал внимания на пристальные взгляды, а то и насмешки горожан.
Мозг аристократа всюду видел Знаки и дивился людской слепоте! Как? Как можно не замечать столь явных Знаков?! Впрочем… плебеи всегда отличались слепотой как духовной, так и интеллектуальной.
Заметив на тележке мороженщика царапины, явственным образом складывающиеся в буквы «ТМ» и ещё несколько, напоминающие меч, Его Светлость приободрился, и поприветствовав представителя Ордена еле заметным кивком, встал у стены, приготовившись к ожиданию. Кивок был проигнорирован, но Бекингем не обиделся, понимая конспирацию и коря себя за излишнюю горячность.
«– Братья наготове! – ликовал он, с трудом сдерживая возбуждение, – Я не один!»
Ища повсюду знаки, он находил их, и с внутренним ликованием глядел на простаков, не способных Видеть! Сбившись в стадо, они глядели на вращающиеся медные лепестки, переговаривались и фотографировали, обсуждая саму концепцию кинетической скульптуры, и что, собственно, хотел сказать её автор в конкретном случае.
Среди толпы герцог углядел людей небезызвестных, и решимость его укрепилась, ведь Его Подвигу не кануть втуне! Не замолчат!