… и закрыла. Потому что она, конечно, барышня, и притом очень симпатичная, но в первую очередь — ценный, высокооплачиваемый специалист!
— О дуэли много говорить не будем, а вот её последствия нужно будет обсудить, — продолжил Георг.
Коротко рассказав о ходе дуэли, сделав упор не не собственно дуэль и свои впечатления от неё, а о поведении Уорда и своём общении с репортёрами.
— Нам, господа, — он откинулся на спинку кресла, — необходимо будет подхватить и развить то, что напишут репортёры. А они, я не сомневаюсь, напишут!
— Мисс Линдгрен, — повернулся попаданец к девушке, — Вечерние газеты сегодня непременно напишут о дуэли, и хотя вряд ли на первых полосах, но это и не важно. Задача у вас и вашего отдела — быть готовыми развить эту тему как в местной прессе, так и в газетах других штатов. Акцент прежде всего на недостойном поведении Уорда как до дуэли, так и после, и, разумеется, на моих словах, сказанных Ван Барену.
— Принято, мистер Шмидт, — девушка, и без того сидевшая очень чинно, выпрямилась ещё больше, розовея от того, что участвует в Большой Игре.
— Дополнительное финансирование выделю, — добавил попаданец.
— Мистер Меркель, — обратился он к главе службы безопасности, — что у нас по контактам Уорда и людей, стоящих за ним?
— Всё отлично, мистер Шмидт, — хищно улыбнулся тот, — все ниточки распутали!
— Ну, насчёт всех я бы не обольщался, — вздохнув, уточнив Мюллер, — некоторые из них и трогать не стоит, а других придётся подёргать, но не подсекать.
— Это понятно, — согласился Георг, переплетая пальцы, — увы…
— А в остальном… — он чуть помедлил и улыбнулся хищно и зло, — компанию в прессе начнём с Уорда, а потом, после следующего заседания суда, вывалим эту гору грязного белья на американских обывателей!
iПять Углов — самые знаменитые криминальные трущобы Нью-Йорка того времени.
Глава 14
Грязные игры
В глубине редакции гремят ротационные машины Хоу, железные валы которых крутятся с адской скоростью, металлическим лязгом выбивая на чуть влажных листах бумаги слова, буквы и идеи, которые чуть позже выплеснутся на улицы Нью-Йорка. Скрежет металла, шипение паровых труб, тяжёлый перестук шестерён, острый запах типографской краски, забивающий обоняние.
Рядом, на деревянных платформах, вертятся деловитые печатники в закатанных до локтей рубашках, с чёрными от краски руками. Одни быстро проверяют оттиски, другие что-то подкручивают в машинах, кто-то подбрасывает уголь в топку паровой машины, остальные делают что-то иное, не всегда понятное человеку, не знающего типографских таинств.
В углу кучкуются репортёры, взъерошенные, возбуждённые, жадно, наспех курящие, перекрикивающиеся, спорящие обо всё разом — о голосовании в Конгрессе, уличных беспорядках, уже ставших в Нью-Йорке чем-то привычным, о положении на фронтах, о моде и светской хронике. Это своя, очень специфическая тусовка, в которой есть и звёзды, и рабочие лошадки, и аутсайдеры, зарабатывающие едва ли многим больше подённых рабочих.
Всё это сливается в единый, ни на что не похожий ритм, в пульс большого города, очень самобытный, интересный, цепляющий что-то глубинное.
Ещё час-полтора, и свежий номер с хлёсткими заголовками разлетится по улицам Большого Яблока, разойдётся по рукам и умам горожан, ляжет на столы в кофейнях и в кабинетах политиков. Здесь делаются новости…
… и репутации.
— Так, так… — Хорас Грили, главный редактор New-York Daily Tribune, тасует бумаги на ходу, хватая глазами не слова и даже не предложения, а абзацы. Круглые очки в тонкой оправе повисли на кончике носа, лоб с высокой залысиной покрылся испариной от волнения, а белый шарф, который он частенько носит вместо галстука, сбился чёрт те куда и повис неряшливо, не падая не иначе как чудом.
— Это… остро, — сказал он наконец Шмидту, оторвавшись от чтения, — я бы даже сказал, дьявольски остро! Аж глаза режет…
Георг, почти незаметно усмехнувшись, кивнул, а потом, чуть помедлив, с видом Санта-Клауса, пришедшего не Рождеству к хорошему мальчику, протянул редактору письмо.
— Написано мистером Уордом, собственноручно, — и он наконец отдал бумаги Хорасу, — прочитайте здесь…
Георг ткнул карандашом в нужные слова, зная письмо не то что наизусть, а до последней запятой, до жирного отпечатка пальца, чуть размазавшего несколько слов. Подробностей, как именно они его добывали, он не знает, но и так ясно, что грязненько, и хорошо, если без крови.
— Однако… — присвистнул редактор, не отрывая глаза от письма и пойдя от волнения пятнами, — сильно! «Устранить Шмидта любой ценой», это…
Он покрутил головой, не находя слов, и подхватив волочащий шарф, обтёр им потное лицо и лысину, а потом небрежно обмотал вокруг шеи.
— Но всё же, мистер Шмидт… — деликатно продолжил он, наклонив вперёд голову, — я понимаю, что в контексте вашего противостояния это звучит вполне убедительно, но…
— А это, — попаданец, не дав ему договорить, протянул следующие бумаги, — записки и письма мистера Уорда, с подтверждённым происхождением. Вы же знаете, мистер Грилли, он человек публичный и ведёт довольно активную переписку, так что нам не пришлось прибегать к… хм, не конвенционным мерам, чтобы достать их.
— А это… — в руки редактора легла ещё одна пачка бумаг, — заключения шести экспертов графологов о том, что почерк на этом письме и на подтверждённых письмах мистера Уорда полностью идентичен.
— А так же… — он протянул ещё одну стопку бумаг, — показания людей, и, сразу оговорюсь, не моих служащих, а юристов из разных контор. Людей, которые были свидетелями графологических экспертиз, во время которых графологам не назывались никакие имена, и вся информация личного характера, с помощью которой можно было понять отправителя, была прикрыта.
— Что ж… — убедили! — шумно выдохнув, энергично кивнул Хорас, подрагивающими руками забирая бумаги, и тут же, забыв о Шмидте, заорал кому-то из репортёров:
— Майк! Кончай трепаться, живо сюда, материал — бомба, и нужно твоё острое перо и ядовитый язык, чтобы она взорвалась с грохотом, который услышит весь Нью-Йорк!
Один из репортёров, плотный кривоногий коротышка с лицом, на котором отпечатались следы сотен кулаков, и неожиданно острыми, умными глазами, не вяжущимися с физиономией типичного ирландского забулдыги, живо откликнулся и поспешил к редактору.
— Простите, мистер Шмидт, — несколько рассеянно сказал Грили, на несколько секунд оторвавшись от обсуждения материала с репортёром, — сами понимаете…
— Да, мистер Хорас, конечно, — несколько запоздало сказал Шмидт уже в спину уходящему редактору.
Усмехнувшись, он покачал головой, но, чёрт подери, совсем не обиделся! Реакция такого рода — лучшее, что он мог ожидать.
— Завтра, — прошептал он, — все газеты Нью-Йорка будут орать «Кто стоит за Уордом⁈» и таких статей будет много, и каждая статья — удавка, сжимающаяся не на шее, но на репутации Фрэнка Уорда…
… но в те же минуты, когда статья в
York Daily Tribune
готовилась к печати, в других газетах готовился совсем другой материал!
«Подозрительный иностранец на военных подрядах в США!»
«Человек без прошлого! Кто он, Георг Шмидт⁈»
… и в каждой — требование отстранить, разоблачить… и отдать, наконец, патент на динамит в руки настоящих американцев!
Несмотря на войну, Нью-Йорк растёт бешеными темпами, ведь именно сюда, в порт, где ещё нет статуи Свободы, в город, где нет знаменитых в будущем высоток, и прибывают иммигранты, задерживаясь здесь на месяцы и годы, а то и навсегда. Город растёт, но всё ещё много пустырей, на которых пасут коз и коров. Пустырей, на которых стоят жалкие лачуги, и рядышком — богатые кварталы, с газовыми фонарями, охраной и людьми, у которых порой одна пара запонок стоит больше, чем зарабатывает за год квалифицированный рабочий.
На афишных столбах, вперемешку, китчевые афиши спектаклей и пропагандистские плакаты разного рода, зовущие в армию, говорящие о сплочении и единстве нации, призывающие жертвовать на Победу.
— Джентльмены, — хрипло вещает дед библейского вида, одетый в старую, многажды залатанную военную форму, болтающуюся на нём, как на пугале, — жертвуйте на нужды Армии! Даже если вы можете дать один цент, давайте, не раздумывая! Это порох, это свинец, это пуля для нашего солдата, и может быть, именно эта одноцентовая пуля и поставит решающую точку в Войне!
— Мистер… — он перевёл взгляд на Георга, и тот, впечатлённый образностью речи, отсыпал ему серебряных долларов, не жалея.
— Спасибо, мистер… — библейский персонаж, прищурившись близоруко, узнал Шмидта, и коротко, но очень чётко, отдал честь.
— Спасибо, мистер… — у деда задрожали губы, — Я… у меня все мои мальчики там…
Коротко кивнув, Георг поспешил прочь, желая убраться подальше от человеческой трагедии. Вживаясь в эту эпоху, он чем дальше, тем больше перестаёт воспринимать людей компьютерными персонажами, кем-то, чьи судьбы давно взвешены и исчислены. Каждый — личность, со своими бедами…
… но всем, увы, не помочь.
— Заявление Фрэнка Уорда! — надтреснутым фальцетом мальчишка-газетчик насилует слух всей улицы, — Дело о патенте принимает новый оборот! Это должен знать каждый американец!
— Военная повинность! — хрипло орёт его конкурент на другой стороне улицы, — Президент требует введение воинской повинности, Конгресс настаивает на поправках! Читайте! Это может коснуться каждого!
