Василий Панфилов – Старые недобрые времена 1 (страница 49)

Пока, поутру, народу здесь совсем немного, но скоро, Ванька знает это достоверно, всё изменится. Извозчики, развезя чиновников по службам и службишкам, приедут сюда отогреваться и сохнуть, ну и, конечно же, пить чай и общаться со старыми приятелями.

— Пару чая, — велел он мальчишке-половому, скидывая на стул перешитую с хозяина шинель, подбитую изрядно облезшим и поеденным, но всё ж таки бобром, что для людей понимающих было свидетельством его высокого, пусть и среди рабов, статуса.

— Ещё чево изволите? — шмыгнув носом, поинтересовался золотушный отрок, — Щи со свиной головизной севодня диво как хороши, все нахваливают! Вона, Архипыч… да тот, толстый который, агась… третью миску наворачивает, а уж он-то, Архипыч, насчёт поесть не дурак!

— Щи… — задумался было Ванька, зная не понаслышке, что кормят здесь знатно, да и успевший, не иначе как на нервной почве, крепко проголодаться. Но рисковать… — нет, братец, только чай! Хотя… баранки свежие?

— А как же! — попытался обидеться половой.

— Тащи, — решил лакей, — да смотри мне! Чай чтоб покрепче, да не спитой! Сам должо́н понимать, братец, я такое враз пойму и так ваш трактир ославлю, что на весь Петербург греметь будете!

— Шутить изволите,- скуксившись, пробубнил мальчишка,- штобы у нас, да спитой?

— Я сказал, ты услышал, — отрезал лакей, более не глядя на него.

Минуты не прошло, и всё уже стоит на столе, а Ванька, грея замёрзшие руки о стакан в подстаканнике, оглядывается по сторонам с вялым любопытством. Обычный, в общем, трактир для простонародья…

… просто в голову внезапно пролезла мысль, что он, живя в Петербурге не один уже месяц, и не знает его толком! Всё некогда, да нельзя… и есть только натоптанные тропы, ну и так… не заблудится в городе, во всяком случае, быстро найдёт дорогу.

Но даже не музеи… какой уж там Эрмитаж в 1856, какие музеи⁈ Просто пройтись по улицам, полюбоваться дворцами и особняками, доходными домами и одетой в гранит набережной всё некогда…

… а то и нельзя! Стоит свернуть не туда, а то и просто остановиться, задрав голову, как уже спешит если не полицейский, которых здесь, в столице, на каждом углу, так дворник с метлой наперевес — и это, поскольку они почти все из отставных солдат, совсем не смешно!

Это потом Петербург станет культурной столицей и городом, в который будут приезжать туристы со всех концов света. А пока…

Да собственно, он и сейчас хорош! Просто не для всех.

Согревшись, он вышел прочь, задержавшись напоследок в дверях и глянув назад так, будто захотел навсегда запечатлеть это в памяти. А потом, уже не оглядываясь, ушёл прочь… дел на сегодня у него достаточно, нужно всё подготовить так, чтобы потом — без запинки, без заминки…

… нет у него возможности ошибаться! Нет!

— Ох-х… — выдохнул он и сел на топчане, протирая руками лицо, — последний…

Не договорив, он замолк, чтоб не сглазить… да и у стен уши бывают!

— Доброго утречка! — поприветствовала его встреченная в коридоре Глашка, — Ва-ань… ну ты чево? Обиделся, што ли? Я ж тогда на всё для тебя согласная была, а што ты не хотел, так сам виноват…

Отмахнувшись от неё, прошёл на кухню, куда та не сунулась — здесь чужая территория, у горничных с кухонными девками отношения не самые простые. Мирятся и ссорятся они по несколько раз на неделе, и разбираться в этом… увольте!

— Доброе утро, Авдотья Степановна, — поздоровался паренёк с кухаркой, — как здоровьичко?

— Твоими молитвами, Ванюша, — расцвела та навстречу, — садись, поешь как следоват! Я вот пирожочков с капусткой сделала, как ты любишь! Ма-ахонькие… на един укус!

— Ох, да не стоило… — засмущался лакей.

— Да рази это труд? — отмахнулся от него дебелая тётка, — Я те и в дорогу собрала с собой, а то знаю я, как там, на постоялых дворах-то, кормят!

Получасом позже, выйдя из особняка на Гороховой, Ванька оглянулся — лишь раз, но очень долго, и пошёл размашистыми шагами прочь — быстрее, быстрее… ещё быстрее! Отойдя на достаточно расстояние, он нырнул в подворотню, тёмную в виду раннего зимнего утра…

… и через минуту из неё вышел уже не слуга из доверенных, а прилично одетый мещанин.

Поймав извозчика, он велел тому ехать в меблированные комнаты, славные своими тараканами, грязью, да тем, что хозяйка не задаёт лишних вопросов и не спешит, за малую мзду, регистрировать постояльцев в полиции.

— Ф-фу ты… — заперев хлипкую щелястую дверь, он привалился к ней и некоторое время стоял на подгибающихся ногах. Собравшись наконец, прошёл в комнату, кинул пальто на стул и с размаху упал на жалобно скрипнувшую под ним кровать.

За окном начал заниматься робкий рассвет, серый и тоскливый, как его жизнь. Свет, с трудом пробиваясь сквозь грязные, отродясь не мытые окна, освещает убогую конурку. Мебель вся старая — так, что ещё чуть, и совсем только на дрова, да и всё здесь старое, вылинявшее, вытертое, взятое не иначе как у старьёвщиков в незапамятные времена.

Одни лишь рыжие тараканы освежают убогую обстановку, выстраивая своими лощёными телами причудливые мозаичные композиции. Непуганые, чувствующие себя хозяевами меблированных комнат, они будто бы с осуждением взирают на постояльца, досаждающего им своим присутствием.

Усмехнувшись криво, Ванька разделся, достал из большого холщового мешка саквояж и прочие вещи, и, быстро переодевшись на ледяном сквозняке, принялся наводить последние штрихи на собственном портрете.

О собственно еврействе в его новой личине не говорит почти ничего, за исключением мелких деталей в одежде и облике — так здесь, в Петербурге, часто одеваются те из них, кто ещё не крестился, но, но, по крайней мере, не желает вызывать раздражение прохожих.

— Ах ты ж… — руки подрагивают не то чтобы сильно, но достаточно для того, чтобы исколоть себе пальцы иглой, но документы, а вернее, часть их, всё ж таки зашиты в подкладке пальто и сюртука. Часть работы попаданец проделал ещё в особняке на Гороховой, пришив в стратегических местах разного рода кармашки и укрепив подкладку, но распихивать всё честно награбленное там же он побоялся. Объём распиханного получается достаточно солидный, и кто-то из слуг, оказавшись слишком глазастым, мог удивиться, как это Ванька так разожраться-то успел⁈

Взглянув на паспорт, выписанный на имя жида, поморщился — вроде и мелочь, а досадно.

— Ладно… — ничуть не символически сплюнул он на грязный пол, — переживу.

Досада на жидовский паспорт тем более острая, что была возможность получить от хозяина паспорт, с которым он, Ванька, смог бы вполне легально выехать в Финляндию, на… х-хе, осмотр дач. Но не срослось, увы.

А так бы… перешёл бы границу, да и скатертью дорога! В легальном статусе, да с кучей паспортов и чистых бланков… неужто бы не сообразил⁈

Теперь же приходится хитрить, выгадывая всякие мелочи на тот случай, если его границе вдруг завернут…

… так, чтобы можно было попытать счастья в другую смену, под другой личиной и с другим паспортом. А для этого приходится стелить соломки со всех сторон…

Да всё та же меблированная комната — чтобы была возможность оставить какие-то вещи, вернуться, буде если это понадобиться, перевести дух перед следующей попыткой.

Хотя он отчаянно надеется, что она, эта попытка, не понадобится, но… а вдруг⁈

— Ну… — наведя последние штрихи, он придирчиво осмотрел себя перед небольшим облупленным зеркалом, висящим над покосившимся комодом, сглотнул и перекрестился, — с Богом!

Подхватив саквояж, вышел чёрным ходом, отчаянно надеясь, что возвращаться ему не придётся…

Народу на пограничном пункте, по зимнему времени, совсем немного. Это позже, когда начнёт таять снег и пробиваться первая трава, в Финляндию потянутся первые дачники, вывозящие обозами мебель, домашних слуг и родных, собак и кошек, попугаев и облезлые фикусы, а то и пальмы.

С собой у выезжающих будут документы о наличии собственности в Великом Княжестве Финляндском, или договора об аренде таковой, а в паспорта глав семей будут вписаны жёны и дети. Всё это будет скрипеть, ржать, мычать, орать благим матом, потому что болит животик, и обещать офицерам и унтерам пограничной таможенной стражи всякое нехорошее, если они немедля…

… и минутой спустя стелиться, заискивать, класть в протянутую руку нужную сумму и улыбаться так фальшиво и так широко, как это только возможно.

Но это — потом… а сейчас на стылом февральском ветру несколько петербургских финнов, едущих в Княжество по какой-то надобности, молодой разночинец, кусающий губы и нервно поглядывающий по сторонам, и он, Ванька…

… то бишь Моисей Израилевич Гельфанд, собственной необрезанной персоной.

— Заходи давай, — позвал наконец его часовой, и Моисей, сладко улыбнувшись ему, просочился в приоткрытую дверь, ведущую в домик пограничной таможенной стражи.

Внутри жарко натоплено, накурено и натоптано, и, помимо табака, пахнет чем-то неуловимо казённым.

— Прошу прощения господина… — закланялся попаданец при виде сытого ефрейтора в коридоре, — мне бы кому документы…

Хмыкнув, тот ответил не сразу, поковырявшись для начала в зубах.

— Ваше Благородие, — крикнул он наконец, — тут жид до вас! Впускать?

Разрешение было получено, и попаданец, потея от жары и волнения разом, был допущен в святая святых, то бишь большую комнату, где, помимо поручика и писаря при нём, наличествует ещё и унтер разбойного вида, сидящий чуть поодаль и одним своим видом наводящий тоску.