Василий Панфилов – Старые недобрые времена 1 (страница 20)

Немалое число простонародья ощущает войну едва ли не священной… потому что Иерусалим, и Гроб Господень, и православие, и противопоставление «Они» и «Мы», и…

… так, быть может, ощущали себя жители Константинополя перед его падением! А так ли это, и сколько здесь пропаганды, кликушеской истерики прессы и Церкви, Бог весть…

Для попаданца эта война хотя и идёт, но она уже случилась, она и её последствия уже в учебниках истории. А для людей, живущих здесь и сейчас…

… впрочем, об этом попаданец старается не думать!

— А-а! На ловца и зверь бежит! — обрадовался ему встреченный неподалёку от штаба дядька Лукич. Заметно навеселе, с покрасневшим носом и мощным сивушным выхлопом, он накрепко уцепился за Ванькину предплечье, и, притянув к себе, троекратно расцеловал его в губы.

— Ну… вот, Ванька, и пришёл на твою улицу праздник! — растроганно сказал старый моряк, чуть отстранив его от себя, но не отпуская, глядя на паренька любовно, со слезящимися от чувств глазами.

— А-а… — подошедший Тихон Никитич почти в точности повторил действия старшего товарища.

— Всё, Ванька, в люди выйдешь, — раз за разом говорит дядька Лукич.

— Карьер сделаешь, — эхом отзывается Тихон Никитич, потянув наконец их всех в сторонку, подальше от проходящих мимо моряков.

— Да… — мечтательно протянул дядька Лукич, шумно высмаркиваясь в пятерню, и потом уже обтирая руку нечистым платком, — большим человеком станешь!

Вид у них был такой праздничный и таинственный, что у попаданца в голове застучала, запульсировала единственная мысль…

' — Вольная!'

… но нет, и даже не медаль.

— В ополчении ты теперя, Ванятка! — ликующе сообщил отставной моряк, весело, дурашливо пхнув его в грудь, — Похлопотали мы с Тихоном Никитичем за тебя! Ну… и другие старики, не без того!

Он лихо подкрутил усы и выпятил тощую грудь, показывая молодчество.

— Скажу тебе, Ваня, непросто было… и ох как непросто! — перебил старшего товарища Тихон Никитич, — Но всё… ты в ополчении теперь! Рад⁈

— Да погоди ты! — влез дядька Лукич, — Видишь, у мальца от радости аж дыхание перехватило!

— Д-да… — выдавил из себя попаданец, не зная, как на такую новость реагировать.

Это вообще… как? Даёт ли ему звание ополченца какие-то права и привилегии?

С ополчением, о сборе которого десятого февраля текущего года император опубликовал манифест, ни черта не ясно!

Манифест этот, попавшийся ему случайно в газете, Ванька прочитал от и до, но признаться, не понял ровным счётом ничего. Как это обычно и бывает в подобного рода документах, размазано там всё, как манная каша по столу детсадовца из младшей группы.

— Р-рад… — выдавил-таки для себя Ванька, решив, что наверное, старики что-то такое знают!

Солдатский, ну или в данном случае матросский телеграф, он порой работает куда как быстро и хорошо, и такие вот старики некоторые новости узнают раньше и полнее офицеров.

Гадая про себя, какие там льготы могут быть ополченцу, да ещё и непосредственному участнику боевых действий, он вяло кивал и поддакивал старикам.

' — Медаль, — лезла в голову мысль, — как участнику! За оборону Севастополя… а может, ещё что?'

Мысль о вольной не оставляет его, а это, да с медалью, дающей, наверное, хоть какие-то льготы, уже, как ни крути, трамплин! Ну или хотя бы ступенечка…

— Ну вот, — поглядев на Ваньку, удовлетворённо сказал каптенармус, — теперь хоть на человека похож стал! А то был, прости Господи… какой-то стрикулист штатский!

Полагая, по-видимому, это страшным ругательством, он перекрестился с постной физиономией куда-то в пыльный угол, пока молоденький мичман, стоя чуть поодаль, сдерживает смех.

— Ну вот, — ещё раз повторил старик, выслуживший, кажется, решительно все сроки, и не представляющий уже жизни вне строя, — издали — солдат, как есть солдат!

— Ты, малой, послушай старика, — обратился он к Ваньке с отеческим напутствием, — да как зарекомендуешь себя, подай прошение, чтоб тебя в солдаты забрили. Небось, будет льгота-то, опосля Севастополя, так, Вашбродь?

— Будет, непременно будет, — с подрагивающим лицом подтвердил мичман.

— Ну вот и славно, — удовлетворённо покивал каптенармус, — Так значит, малой, ты унтера попроси, чтоб он тебя помуштровал построжей, и шагать, значит, правильно научил, ну и всему, чему в армии положено, понял?

— Так точно! — выдавил Ванька.

— Ну вот… — покачал головой каптенармус, — сопля зелёная, как есть сопля штатская!

Собственно, соплёй себя Ванька и ощущает, только что не зелёной, а серой, под цвет шинели, мундира и прочего обмундирования, построенного из чёрт-те какой дряни, едва ли не расползающейся под пальцами. Всё это, вдобавок, пошито отменно дурно, и рассчитано на такой вырост, на какой Ванька не сможет вытянуться и расшириться при всём его на то желании.

' — Теперь ты в армии, оу-о…' — печально провыл голос в голове попаданца, перейдя затем на английский.

— Славный старик, — выходя со склада, почти приятельски констатировал сопровождавший его мичман, — на таких вся армия и флот держатся!

Ванька имеет на этот счёт собственное мнение, но, зная уже, что с господами, даже если они либеральничают и настроены, кажется, предельно демократично, лучше не спорить, и, разумеется, не откровенничать!

С его точки зрения «славный старик» редкая гнида и рвач, но снимать с мичмана розовые очки, рассказывая ему, кем является каптенармус в действительности? Увольте!

Изменение в статусе Ванька почувствовал сразу, и нельзя сказать, что все они ему понравились.

С одной стороны, старики в штабе, завидев его в мундире, не то чтобы приняли в свою среду, но парочка барьеров, ограждающих насквозь штатского лакея от служивых людей, всё ж таки, кажется, хрустнула. С другой…

… те же старики, и без того не стеснявшиеся давить на него авторитетом лычек и возраста, эту самую возможность, давить, получили вполне официально! Да и господа офицеры несколько растеряли в либеральности нравов…

В зубы он пока не получал, но ощущение, что прилететь может в любой момент, сперва робко поскреблось в его сознание, а потом, несколько дней спустя, расположилось там вполне по-хозяйски, раскидав свои щупальца и ложноножки чёрт те куда, вытеснив обитавших там домашних тараканов по дальним чуланам.

Но и работа стала интересней… Хотя в последнем, наверное, виноват всё же не столько серый мундир ополченца, а то, что господа офицеры раскушали таки возможность навалить ему своих обязанностей, из тех, которые не навалишь на писарей просто из-за отсутствия у них должного образования.

Ну и… а куда он теперь, собственно, денется? Собственно, остаётся только утешаться грядущими медалями и связанными с ними, в очень далёкой и зыбкой теории, возможностями.

— Не сходится… — склонившись над выведенными на странице цифрами, промычал себе под нос попаданец, — совсем-совсем не сходится…

— Н-да… — вцепившись руками в волосы и закусив губу, он уставился на листок безумным взглядом.

— Зараза… — ещё раз ругнулся он, часто моргая, от усталости и недосыпа видя перед глазами не цифры и буквы, выведенные в неровных, прыгающих строчках на желтоватой бумаге, а пресловутую фигу. Жирную.

С цифрами, да и с математикой вообще, он дружит, но это… Господа офицеры, судя по всему, выдали только кусок задачи, притом, кажется, с заведомо неверными данными.

' — Упс…' — последнюю фразу он, кажется, произнёс вслух.

— А што ты думал? — подтверждая догадку, немедля отозвался мелкорослый и тонкокостный, но шебутной и вредный сосед слева, физиономией и характером, по мнению попаданца, которое тот не озвучивал, точь в точь козёл, из мелких и беспородных, — Штоб тебе сразу все планы выдали и на совещание к самому Нахимову позвали? Дескать, а што вы соизволите думать по етому поводу, многоуважамый Иван Ильич?

— Х-ха… — прокатилось по помещению, и сосед, ощутив поддержку, закривлялся, встав из-за стола и изображая, как в дурном балагане, совещание Ваньки с генералитетом.

— Извольте предоставить моему лакейскому благародию все наши наиглавнейшие тайны! — заложив руки за отвороты, он задрал и без того курносый нос к самому потолку, манерно отставил ногу и зачем-то оттопырил зад.

— Чевой-то не торопитеся? — опустив голову и обведя коллег взглядом, поинтересовался он, брюзгливо оттопырив нижнюю губу, — Я до бумаг и наиглавнейших с наиважнейшими тайн, страсть какое большое любопытство имею!

Кривлялся он этаким манером минут пять, нарочито простонародно и простодырно, представляя попаданца невесть каким дураком и зачуханцем. Борясь с желанием вскочить и вмазать клоуну по физиономии, лакей, напротив, сделал хорошую мину при плохой игре, и, старательно собрав на морде лица выражение вежливого, скучающего внимания, стал смотреть представление, чуть заметно откинувшись на спинку стула.

Выбранная им господская манера, пусть не вдруг, сработала, и кривляющийся коллега не сразу заметил, что смеются уже не над представляемым им лакеем, а над ним самим, превратил себя же в посмешище.

— Дай-ка… — один из стариков, отсмеявшись, подошёл к Ваньке, и, весьма бесцеремонно согнав того со стула, сел, подвинув к себе бумаги. Сощурившись близоруко, он согнулся над столом и принялся перебирать листы, шевеля губами.

— А-а… да никак ревизия, — подёргав за ус, задумчиво постановил он несколько минут спустя, вставая, и, уже со своего места: