Василий Панфилов – Русский кайзер (страница 18)

Последних, кстати, сейчас усиленно «разлагали» эмиссары Грифича, рассказывая: «Пока вы воюете за интересы вельмож, ваши родители, жены и дети голодают».

До голода во Франции было еще очень далеко, но определенные проблемы наметились. Ну да ничего удивительного, там с упоением ломали «Старый Мир», и Система работала ныне с превеликим скрипом. Не то чтобы он сильно надеялся на пропаганду, но почему бы и нет… А главное – если… Нет – когда (!) они потерпят первое поражение, им психологически легче будет оправдаться: дескать, они не хотели воевать за интересы аристократов, когда их дети голодают.

Французы задержались в Эльзасе и Лотарингии, рассыпавшись по окрестностям. Неверный ход с точки зрения политики: если заявляешь о «возвращении Исконных Территорий в Лоно Франции», то это поступок не самый умный. И неверно с военной точки зрения: следовало не грабить, а идти на соединение с союзником. Но винить вражеских полководцев в глупости было нельзя: солдаты начали роптать, а наказания могли перерасти в бунты. Так что разрешение на грабеж было чем-то вроде премии. И что характерно, в этот раз доля солдат[51] от награбленного была гораздо выше обычной.

Услышав такие известия, Рюген просиял и, оставив тридцать пять тысяч солдат с Фольгестом, рванул навстречу врагам. Начальник Генштаба тем временем просто заблокировал баварцев. Трехкратная разница в силах? И что? Виттельсбах явно желает воевать руками французов, не желая подставлять своих солдат под пули венедов, да и разница в качестве… Так что можно быть уверенным – будет сидеть и ждать французов.

Шарль де Бриенн был не самым плохим генералом, но на пост командующего попал скорее волей случая. Революция многих заставила покинуть свои посты, не всегда добровольно. Так что отпрыск знатного рода был компромиссным вариантом, не более.

Основные силы французов расположились около Страсбурга и дальше на север, но отдельные отряды дошли аж до Мюло и расположенного на границе со Швейцарией городка Сен-Луи. Отряды без лишних слов грабили города, даже не заботясь такими словами, как «контрибуция». Было их не слишком много – около тридцати тысяч.

– Жирная добыча, – задумчиво сказал Рюген изучая карту и поглядывая на разведданные, – но чтобы поймать эти разрозненные отряды, придется идти маршем, который даже для нас можно назвать форсированным.

– Справимся, Сир, – выступил вперед главный квартирмейстер, – наши солдаты бодры и здоровы, с амуницией все в порядке.

– Гм… А у франков?

Квартирмейстер чуточку задумался…

– Не хочу радоваться раньше времени, но, если верить донесениям разведки, они сильно расслабились с момента начала Революции, да и полноценные тренировки не проводились давно. Стрелять, фехтовать и владеть штыками они не разучились, а вот длительные переходы давно делали. Ну и обувь… был скандал, что поставщики дали армии скверные сапоги. Вроде бы как раз в части де Бриенна попали.

– Вроде бы? – с иронией спросил император. – Я тебя не узнаю, Андрей.

– Не точно выразился, – поправился квартирмейстер, – они точно попали в «наши» части, но сколько солдат обуто в… это, сказать не могу. По разным оценкам – от пятнадцати до двадцати пяти процентов.

– Уже неплохо… Ну тогда… Готовься – пойдем очень быстро. Сам знаешь, что делать: проверь больных да раненых, обувь кому надо заменить…

Долго не думая, Рюген разделил армию надвое, дабы взять южную часть французских войск в клещи. И начался марш… Взвыли даже тренированные венедские солдаты, тем более что за зимний период они несколько расслабились. Ну и весенняя распутица… Здесь она была выражена не так сильно, как в России, но была достаточно заметной. Солдатам было очень тяжело, но никто не ныл, все прекрасно понимали, что возможность уничтожить часть французских войск без особого риска для собственной жизни – шанс нечастый. А главное, поговорку Померанского «Ведро пота заменит каплю крови» помнили все и считали, что лучше уж попотеть, чем получить ранение…

Под предводительством Игоря было почти пятьдесят тысяч человек, когда они встретили французские части у Кольмара. Немного – порядка десяти тысяч человек.

– Сир, вот через ту лощину можно ударить, – показал местный проводник, протирая слезящиеся от ветра глаза, – там кустарником заросло – не сильно, но со стороны прохода не видать. Кавалерию в бой не пошлешь, но егерям – самое оно.

– Служил? – спросил император заросшего щетиной проводника. Тот скривился, будто укусил лимон.

– Аж три раза, Государь. Пока провинции были бесхозными, то чьи только вербовщики тут не гуляли. А как они работают, сами знаете – полдюжины здоровяков, да…

Тут он махнул рукой, не желая вспоминать неприятное.

– Но я так считаю: коль присягу даешь под дулом ружья или еще как насильно, то она и не действительна…

Марк с надеждой уставился на своего императора, и тот не подвел. Солидно кивнул и подтвердил:

– Только по доброй воле. В армии Венедии и в армии Империи служат только добровольцы. Не скажу, что жалованье очень уж большое, но получше, чем во Франции. А уж про кормежку да обмундирование и говорить не приходится.

– А это… Из наших будут набирать?

– Буду. Эльзасцы да лотарингцы – солдаты отменные да знают, что такое честь. Имперские войска буду формировать. Но учти, поскольку командиры в большинстве своем будут венеды – по крайней мере поначалу. Да и языков с наречиями очень уж много, так что венедский придется учить – в армии все команды на нем отдаются.

– Ну это не проблема, – засветился проводник, – хоть чуток, его тут многие знают. А… командовать кто?

Марк задал вопрос и аж сжался от собственной наглости.

Грифич хмыкнул, но ответил:

– Белова Макса хочу поставить – достойный офицер.

– Так я ему родственник – жены отчим ему дядей в четвертом колене приходится!

Эльзасец аж засветился и принялся поглядывать по сторонам горделиво – эвона какая честь родичу оказана! А значится, и ему!

Десять тысяч против пятидесяти – не смешно, но… По местным правилам, врага не полагалось убивать, если он сдается. А увидев против себя ТАКУЮ армию, французы бы непременно сдались. И что потом с ними делать? Тащить за собой – так они темпа не выдержат. А не тащить – так их освободят основные силы французских войск. Дилемма….

Решил проявить милосердие: не гуманизм проснулся, просто решил не «дразнить собак» – все-таки Франция пока, несмотря на Революцию, великая страна. Если хотя бы на время прекратит междоусобные разборки… да колониальные войны… да вялотекущую войну с Испанией… и сосредоточит свои силы на возрождающейся Империи… Могут и задавить. Не хватало еще, чтобы на него повесили «образ врага» – пусть лучше тратят свои силы в драках с другими.

Поэтому…

– Французские солдаты! – Выехал на поле переговорщик – дьякон-расстрига из РПЦ, которого он взял в Свиту за неплохое знание языков и чудовищной мощи голосину.

– Император не желает ваших смертей, – басил расстрига, которому, пожалуй, даже мегафон не слишком был нужен…

– Нас больше пятидесяти тысяч, вас – меньше десяти. Как умеют драться венеды и насколько хорош как полководец наш император, вы уже знаете. Он предлагает вам сдать оружие. Никакого плена! Отдавайте оружие, и можете идти куда вздумается. Офицеры остаются с личным оружием!

Расстрига повторил это несколько раз в разных вариациях, после чего вернулся. Через полчаса от стоящей в полной боевой готовности французской армии подъехали переговорщики – аж четырнадцать человек, причем комиссаров[52] среди них было пятеро.

В лагере Померанского приняли их весьма дружелюбно.

Нужно заметить, что французы оглядывались несколько… брезгливо. А как же – никаких шатров для офицеров, даже штабная палатка самого императора меньше, чем у иного французского лейтенанта. Для привыкшего к невероятной пышности Парижа зрелище и правда было достаточно убогое. Правда, когда они заметили безукоризненную чистоту и весьма добротную одежду солдат, лица приняли несколько иное выражение.

– Никаких ловушек и урона для чести, – повторил Рюген специально для комиссаров, – личное оружие остается у офицеров, знамена тоже ваши. Но вот пушки и иное оружие заберу. Я не хочу воевать с Францией. Все враждебные для меня договора заключали либо Бурбоны, либо их сторонники. Не думаю, что обычные французы жаждут проливать кровь за интересы свергнутой династии.

Дальше попаданец вплел в свою речь штампы из двадцать первого века. Там они были безвкусной банальщиной, здесь – глотком свежего воздуха, Истиной. А война Франции с Империей в период Революции – это явное Предательство Аристократии, задумавшей отвлечь народ от Преступлений Бурбонов. Сам же кайзер прямо-таки жаждет Мира и Дружбы с Великой Францией…

Пафос и пошлость зашкаливали, но речь была рассчитана на «пламенных революционеров», каковых, к своему изумлению, он обнаружил и среди офицеров[53].

– Ну и бред же, – сказал негромко квартирмейстер, когда французская делегация удалилась. Император фыркнул:

– А как слушали зато… Если они подобную ерунду воспринимают всерьез, то, может быть, ее воспримет и остальная часть французской армии? Честно говоря, не хочу драться с Францией всерьез, пусть лучше так…

– Может быть, – с явным сомнением протянул генерал, – но вся эта политика…