Василий Панфилов – Отрочество (страница 59)
Стою, улыбаюсь новому дню, и радость распирает. Захотелось поделиться с городом и миром: то ли заорать што-то радостное и невнятное, то ли поулыбаться просто.
Закружился, руки раскинув…
… да и зацепился глазом. Под старой оливой, проросшей едва ли не в библейские времена, два старика за шахматами, и третий чуть в сторонке, за игрой наблюдает. Будто с оливой вместе проросли, с тех ещё времён, Моисеевых.
Иудей и араб-христианин склонились над доской, а мусульманин чуть в сторонке стоит, на посох опершись. И такой символизм в этом, такое всё необыкновенное!
Песчинки в песочных часах – ш-шурх. Ме-едленно, чуть ли не по одной вниз скользят. И каждая секунда вдруг показалась чуть не вечностью, вечность – секундой, а Палестина — доской шахматной, у которой три старика, похожих, как родные братья.
И ничего-то больше нет здесь и сейчас в целом мире. Только гора, олива, три старика, и я.
Ш-шурх… старческая рука касается фигуры и замирает, и вместе с ней замирает весь мир, ожидая хода. Ход… и мир будто откликнулся порывом ветра.
Тишина. Ш-шурх… чуть иначе склонил голову второй старик, и мир снова замер. А третий наблюдает.
Р-раз! И это просто старики, а не… кто бы там не был. Осталось только уходящее ощущение чего-то необыкновенно важного, чего-то…
… улыбаются мне. Обычные старики, давно избавленные внуками и правнуками от домашних дел, но сохранившие ещё светлый разум и достаточно сил, штобы собираться вот так вот, за шахматной доской под старой оливой.
— Можно? – такой говорливый обычно, я не нахожу слов, и только показываю умоляюще на фотоаппарат. Знаю, што ни в исламе, ни в иудаизме это не приветствуется, но…
… переглядываются, и кивают молча, всё с теми же светлыми улыбками людей, перешагнувших земные условности.
Сделал снимки, а потом просто сидел, и смотрел за шахматной партией.
« — Медитация» – откликнулось подсознание.
Назад спускался умиротворённый, и пожалуй – немножечко более мудрый. Совсем немножечко.
Знак. Как ни крути, но фактически носом тыкнули, как кутёнка в насцанное.
Перекрёсток цивилизаций и культур, Святой Город. Возможности. Репутация.
Ка-ак накатило понимание! До слабости в ногах, до тремора, до темноты перед глазами.
С погоней этой за деньгами вляпаться мог… на весь мир! Какие-то панамы, сомнительные просто в силу моего малолетства сделки, карты… а?!
Репутация удачливого игрока в карты или ловкого пройдохи, способного заработать денег на пустом месте, начисто почти убивает остальные возможности. А я… я пока не знаю, кем хочу быть, но лучше иметь свободу выбора, чем не иметь.
Спускаясь вниз по каменистой тропке, уже просохшей насквозь и сызнова начавшей пылить, обдумываю ситуацию, в которой оказался, и главное – как из неё можно извлечь больше профита.
Репортёр в тринадцать лет… и пусть не совсем… пусть! Это забудется, а вот што стал – запомнится. И што первая моя статья, пусть даже и в весьма формальном соавторстве с опекуном, вышла в двенадцать годков, тоже.
Потом расследование на сахарном заводе, да и не только оно. Пока под псевдонимом, но это только пока. Начнут злопыхатели, так нате козырь! А фельетоны, песни? Не-е… с этой стороны гладенько всё.
Карты… с этой стороны лучше таки нет, потому как репутация удачливого игрока в тринадцать годков, она несколько с подвохом. А ежели неудачливого, так и зачем играть?
А вот шахматы… обкатал идею со всех сторон, и чем дальше, тем вкуснее она выглядела. В Одессе ведь именно так начинал, и имел немножечко денег и уважения.
Это я уже потом зажрался на больших деньгах… буду думать о себе как есть, без смягчений. В голову мысль дурную, будто гвоздь вбили, так што только о многих тыщщах думаю, причём либо разом непременно, либо разово придумать и долго получать.
С шахматами так не выйдет, это да. Но немножечко денег и репутации я таки поимею.
А главное… на моё лицо выползла улыбочка — злая, Хитровская… можно будет вворачивать в неторопливых беседах во время игры на счёт волчьего билета и тому подобного. А?!
… такой умный мальчик, и не дают учиться…
… – мальчик Иерусалимским Патриархом принят, а в России Синод имеет к нему странные вопросы…
Казалось бы – мелочь. Но на перекрёстке цивилизаций и культур, это уже мелочь международного масштаба!
Вскочив спозаранку, Андрейка накинул на плечи старый, многажды штопанный армяк, сунул ноги в опорки и споро сбегал до ветру.
— Ветродуй с ледяной крупой, -- поделился он шёпотом с проснувшимся старшим братом, – чуть не заледенел, пока сцал.
Сонно угукнув, брательник урвал ещё немножко сна, пока не проснулась мать, завозившись по хозяйству. Вслед за ней встали и остальные домочадцы, споро выполняя обычный крестьянский урок, несложный по скудости хозяйства.
Чугунок с мелкой дрянной картошкой в мундирах со стуком встал на выскобленные добела доски стола. Глава семейства вытряхнул картошку, выделив каждому несытную долю.
Младшем у Андрейке досталось меньше всего, и он заглянул просительно в глаза матери, на што получил только прерывистый вздох и поджатые губы, с часто заморгавшими глазами, а от отца – затрещину.
Ели молча, скупо макая в блюдечко с постным маслом посреди стола, и в грязноватую соль, которой осталось совсем мало. Потом истово пили чай с ничем, шумно отдуваясь и сёрбая душистый кипяток из щербатых глиняных кружек.
Кипяточная сытость приятно заполнила брюхо, разлившись по нутру горячей истомой. Хоть на чуть, а почти сыты!
Андрейка то сёрбал кипяток, то прикусывал за кружкой губы. Хотелось есть, но материнские глаза и тяжёлая отцова затрещина, от которой до сих пор гудит голова, заставили прикусить язык.
Старшие потом уйдут в школу, где если будут стараться, их ещё покормят обедом. А вот так! Потому што старшие, и уже – работники, а не дармоеды, как он.
На глаза навернулись слёзы, и мальчик часто-часто заморгал, пряча их за наклоненной головой и истекающей паром кружкой. Осознать ситуацию в полной мере Андрей не мог, но в позатом году померла младшая сестра, которую он помнил совсем смутно. Только льняные кудряшки, васильковые глаза, и смех, когда он с ней тетешкался.
А потом – голодный плач, раздутый от недоедания животик, и маленький гробик в сенях по весне. Вот так же, в гробик, не хочется… и пусть говорят, што там лучшая жизнь, но вспоминая раздутый животик и мёртвые глаза сестрёнки, верилось в это плохо.
Вскоре после завтрака старшие дети ушли в школу, а родители завозились по хозяйству, больше от желания занять себя, чем от необходимости. Попытался занять себя и Андрейка, но родителям его помощь была не нужна, и они даже будто отталкивали ево, старательно не замечая.
Помаявшись бездельем, он попытался занять себя нехитрыми играми, но мысли снова и снова возвращались к еде. И к школе, где кормят каждый день, почти даже и совсем досыта.
Встав, он посмотрел было на иконы, и потянуло помолиться, но… Вспомнилось, как молилась мать тогда – когда умерла сестрёнка, и сейчас, когда…
Хмуро посмотрев на иконостас, он решительно оделся, и вышел со двора, не спросясь.
Дойдя до школы, мальчик заробел, и принялся нарезать круги вокруг да около. Охранная Жучка, которой полагалось лаять и яриться, брехнула пару раз для порядка, повиливая хвостом, да и подбежала погладиться, подставляя кудлатую голову.
Андрейка нагладил собаку, и принялся ожидать перемены и учителя на крыльце с навесом. Раз за разом он прокручивал в голове разговор с учителем, потея от волнения, будто сидел в тёплой избе.
Дверь стукнула ево по хребтине, и мальчишка живо соскочил с крыльца, отворяя путь выбежавшим во двор весёлым школьникам.
– Андрейка? – подскочила сестра Лизавета, – Ты-то пошло здеся?
– До учителя пришёл, – набычился он, не желая встречаться глазами. Ишь! С утра глаза прятала, а теперь сызнова?
Не слушая бабьё, он решительно вступил на крыльцо, белея от волнения лицом.
Учитель сидел за столом, што-то листая и чиркая карандашиком.
– Да? – рассеянно поинтересовался мужчина, не поворачивая головы.
– Я это… – начал мальчик, от волнения забыв все придумки, – Андрейка! Возьмите меня в школу, Павел Матвеевич!
– Э… – растерялся учитель, – я бы и… а сколько тебе лет?!
– Семь! Почти! Но вы не подумайте! – зачастил мальчик, – Я страсть какой бойкий! И буквы знаю, вот столько уже!
Он растопырил пятерни, прижав к ладони два пальца.
– Но я быстро выучусь, вот ей-ей!
– Мальчик, – начал ласково учитель, не вставая со стула, – понимаешь ли, есть ряд правил, и…
Андрейка разрыдался, и вывалил на учителя всё – от гробика сестрёнки в позатом годе, до нежелания самому оказаться там.
– Господи, – обморочно сказал Павел Матвеевич, крестясь со всей истовостью, – да если б я знал… Я… да, канешно да! И всего-то – обед раз в день… Господи, да што ж такое… и телеграмму, непременно телеграмму! Может, разрешат… фонды и всё такое… Господи…
– Так это значица, – допытывался четыре дня спустя у Павла Матвеевича глава семейства на деревенском сходе, выставив сына щитом перед собой, и переминаясь новенькими, праздничными лаптями по грязному снегу, – што вообче – любой?
– Разрешили! – кивал учитель так, што чуть не голова прочь с тощей кадыкастой шеи, – Я дал телеграмму о бедственном положении, и вот…
– Значица, – не унимался тот, поводя костлявыми плечами и сдвигая шапку на самый затылок, открыв потный лоб и исходящую паром густую копну тщательно расчёсанных волос, – и я могу вот этак? Грамоте прийти поучиться?