Василий Панфилов – Отрочество (страница 53)
Кредиты, поддержка на государственном уровне, признание. Немало. В ответ — быть немцами, представлять интересы Германии в Палестине.
Не знаю, насколько это будет интересно русским читателям, но если што -- немецким газетам продам. Или французским, и может быть, даже и не газетам.
Если уж мне тяму хватило составить психологический портрет кайзера, то наверное, интересный материал собрал.
Ну и ответно – про бытие меннонитов Одессы. Кто, как с кем… детально. В письме не всякое и опишешь, а хочется иногда ерунду совсем узнать.
А ещё – чем Одесса жидовская дышит. Кто, с кем… Понимаю, важно – как ни крути, а деловые интересы пересекаются, и дополнительный источник информации в виде меня никак не лишний. Мало ли, но вдруг да всплывёт где-то што-то важное?
Старая Хайфа – коробки каменные, понатыканные чуть ли не как попало. Сверху кажется, будто это кубики, разбросанные в огромной песочнице, да так и не собранные ребёнком-великаном.
Редкие богатые дома имеют слабо выраженную четырёхскатную крышу и што-то навроде лоджий на верхних этажах. На фоне остальных домов-коробок, стоящих здесь, если судить по облику, чуть не с каменного века, смотрятся такие дома вызывающе. Нарочито. Ишь, выпендрились! Не такие, как все!
Проходы извилистые, неширокие, в проулках часто расходятся впритирку. Хватит, штобы пройти с вьючным верблюдом или ослом, но нормальная повозка почти нигде не проедет. А если и проедет, то прохожим нужно будет в дома вжиматься.
Стены обычно небелёные, трещиноватые исторические камни торчат самым вызывающим образом, часто раскрошенные. Окошки редкие, расположены высоко, забраны деревянными ставнями. Крыши плоские, и на них постоянно сушатся то фрукты, а то и одежда после стирки.
Иногда взмемекивают вызывающе козы. Вот так идёшь по улочке, а над головой…
– М-ме-ее!
… и всегда – так противно, будто селекцию проводили именно по этому критерию, а не по шерстистости или молочности. Но противно – ладно.
Скотина эта такая вредная, што норовит подкрасться и взмемекнуть в самое ухо, и глаза потом ехидные такие, што сразу верится – отродье дьявольское, никак иначе! Такое в них сладострастие выражено, такая радость от пакости сделанной, што и не описать.
Народ здесь живёт неспешный, вечно будто с ленцой. Поговаривают, што дескать, под жарким солнцем Палестины иначе и нельзя, но даже когда лето давно закончилась и спала жара, местные не ходят, а ползают сонными мухами по остывшему говну.
Одежды такие, што будто из глубины веков, от далёких предков в неизменности дошли. Со всеми заплатами и молевыми поеденностями, да кажется иногда, што у некоторых – со следами вытирания жирных рук каким-нибудь достопочтенным предком. И берегут эти жирности от предков, не стирают.
Понимаю, што кажется, да и вообще – иллюзии. Земля эта такая, што наяву иногда грезится.
Вот так идёшь, и всё кажется, што за углом – век этак двенадцатый, а может и вовсе – библейские времена. И выйдет какой-нибудь Илия навстречу, и устремит навстречу очи гневные, и скажет…
– Георг! Чуть мимо не прошёл, заходи! – добродушный эльзасец в бурнусе вышел из ворот, как нельзя более библейский и аутентичный.
На моё восторженное замечание щурится довольно, оглаживая бороду. Типаж абсолютно европейский, но переоделся, и поди ты! Персонаж из Ветхого Завета, притом из значимых. Вертится в голове, вертится... никак не ухватить. Пророки, цари, грозные воители. Колоритен!
– Шесть раз уже фотографировали, – похвастался он, и положил массивную лапищу на торчащий за поясом здоровенный кривой кинжал, сделав грозное выражение лица, – один раз на арабском говорить пытались, за шейха приняли.
И хохоток гулкий, как из винной бочки. С запашком.
– Я решительно настроен отыграться, – доверительно сообщает мне Франк, пропуская наконец во двор.
Игра с самого начала пошла тяжело, противники подобрались мне под стать. Не скучающая полубогемная публика, заливающая в глотки алкоголь и пудрящая носы кокаином, а мать их ети, французские военные как костяк играющих.
Вроде как в отпуске, но отпуск этот, судя по всему, по линии французского Генштаба. Очень уж аккуратно держатся, хотя если судить по нашим военным, это должен быть такой разгуляй, што чуть не с голыми пьянками и вытьём на луну с четверенек. А эти пьют, да себя помнят.
Парочка торговцев из САСШ, грек-нувориш с напомаженной сверх меры головой, да уругваец с вечно расширенными глазами и ломаными движениями наркомана со стажем –доноры для французов.
Выиграв в общей сложности полсотни франков монетами десятка стран, покинул игру, сославшись на головную боль. В карты я играю не для удовольствия, а штоб выиграть. До шулерства не опускаюсь… пока. Ну и опаска, што если вдруг што, то сразу на всю Европу ославиться могу.
Деньги есть, и вроде как даже немало, ежели по российским меркам. А здесь маловато будет. По приезду высокой особы взлетели цены, да опускаться и не думают.
Сперва кайзер со свитой, да журналисты. Потом – «вроде как журналисты» и просто – опоздавшие. Туристы, осознавшие внезапно для себя, што Палестина-то, оказывается, вполне себе туристическое направление! И им надо сюда, вот прямо сейчас.
Военные в отпуске и «вроде как» в отпуске. Дельцы, раскормленными лощёными пасюками рыскающие по Палестине в поисках возможностей. Урвать!
Цены – в разы! Жильё, еда, услуги проводников, те же фотоаппараты и практически всё, што только можно припомнить. В два, три, пять раз.
И сразу – в обрез. Денег. Экономить? А на чём? Жильё или еда подешевше, да в чужой стороне, могут обернуться лихорадкой или поносом кровавым.
Владимиру Алексеичу писать – пришлёт. Из кожи вывернется, перезаймёт, а пришлёт. Но стыдно даже и просить, и так-то мы с Санькой достаточно увесистые гирьки на ево шее.
Дядя Фима в последнем полученном письме весь энтузиазмом пышет. Проекты, прожекты, всё крутится и… постоянная нехватка денег на это самое кручение. Потом да, и обещается много. А сейчас так вот, по всем сусекам скребёт, даже и соседским.
Где бы…
Сороковая глава
Потея и озираясь беспрестанно по сторонам в поисках помощи, Павел Андреевич оттеснялся арабскими попрошайками в сторону от основной массы паломников. И чем дальше было оттеснение, тем агрессивней и бесцеремонней они вели себя.
С воплями самыми пронзительными, они лезли к нему, тыча в лицо культями рук, показывая провалы на месте глаз, изъязвленные лица с отсутствующими носами — то ли от сифилиса, то ли от здешнего жестокосердия, когда с пойманными ворами и прелюбодеями расправляются с Ветхозаветной жестокостью.
Грязные руки уже тянули его бесцеремонно за одежду, хватали за конечности. И запах… резкий, пронзительный, густой, практически овеществлённый. Пот, кал, гноище, да в безветренный день в Палестине — дубиной по обонянию. До обморочной тошноты, до головокружения, до спазмов в желудке.
— Позвольте, – энергически сказал он, собрав в кулак всю свою волю и стараясь дышать ртом через раз, – так дело…
— Яслабу! — истошно заорал грязный араб, вцепившись одной рукой в паломника, а второй выворачивая свои безглазные веки в страшных язвах.
Павел Андреевич дёрнулся было назад, но вокруг толпа, уже не просящая милостыни, а требующая дани с остервенелой озлобленностью оккупанта, пришедшего забирать последнее.
– Помогите… — сказал он почти беззвучно, близкий к панике, – помо…
Ругательства на турецком, памятные паломнику ещё по Константинополю, и безжалостные удары тростью стали отрадой для глаз и ушей земского чиновника. Былое осуждение османской жестокосердости разом испарилось, как и не было. Так, только так с ними и надо!
Одетый по-европейски молодой человек, совсем ещё юноша, действовал без оглядки, как имеющий на то безоговорочное право. Пронзительно вопя, калеки разбежались тараканами – фр-р! И нету!
Следующий за юношей арабчонок, влекущий под уздцы ослика с чемоданами, глазел на зрелище с дикарской незамутнённой простотой, не испытывая ни тени сочувствия к единоверцам. Засунув в нос палец, он лениво исследовал глубины, и только вздохнул печально, когда действо закончилось.
– Благодарю! – Павел Андреевич торопливо сорвал с потной головы шляпу, кланяясь слегка своему спасителю, и дрожащей рукой промокая лоб, — если бы не вы…
Тут он сообразил, что турок, даже и выглядящий как европеец, вряд ли знает русский язык, и перешёл на немецкий.
– Благодарю вас, герр…
– Не стоит, — прозвучало на русском, -- в другой раз не стесняйтесь раздавать пинки, а лучше – купите себе батожок поувесистей. Как у… хм, мужей праведных, времён ветхозаветных. Нравы в сих благословенных местах не претерпели с тех времён ни малейших изменений, и об этом нельзя забывать.
– Мне, изволите ли знать, на вокзал, – обрадовался Павел Андреевич русскости своего спасителя, думая умилённо, что уж русского человека всегда можно узнать по его бескорыстной готовности придти на помощь, – паломник, да вот отстал от группы. А вы…
– Никоим образом! – молодой человек обмахнулся газеткой, будто даже и отмахнувшись слегка от самой возможности паломничества, и Павел Андреевич опознал жидовские буковки в заголовке. Стало отчаянно неловко, и мужчина начал многословно объясняться, сам себя терзая за косноязычие, потливость и суетливые движения слабых веснушчатых рук.