Василий Панфилов – Отрочество (страница 38)

Долговязый парень в студенческой шинели и крохотной фуражке, еле умещающейся на коротко стриженом затылке, терпеливо снёс старушечью ласку. Только юношеские его редкие усики будто обмякли разом, да давленые алые прыщи стали ещё унылей и безнадёжней.

– Коля… – всхлипнула, распахивая объятия. Младший из внуков шагнул навстречу с самым тоскливым выражением лица, даже и не думая скрываться. Поцелуи, перемежаемые объятиями, слёзы на дряблых морщинистых щеках.

– Всё, матушка, всё! – осанистый господин решительно вырвал сына из старческих объятий, колыхнув внушительным брюхом, — Гудок уже был, слышали?

Отстраняюсь от окна с чувством неловкости, будто подглядывал в замочную скважину за чужой жизнью.

— Пишите! Пишите чаще! Витенька, Коля…

Гудок, и состав мягко тронулся, за окном поплыли пейзажи и старушка, машущая платочком с самым отчаянным выражением на заплаканном морщинистом лице, сморщившемся от неслышимых рыданий.

— Уф, – осанистый господин вошёл в купе, вытирая платком взопревший лоб, – и каждый ведь раз такая история!

– Добрый день! — платок, неловко комкаясь, отправился в нагрудный карман, шляпа приподнялась над лысеющей головой с тщательно зачёсанной, напомаженной прядью волос, плохо прикрывающую плешь, -- Филиппов, Иван Ильич! Потомственный почётный гражданин Москвы и личный дворянин. Мои сыновья – Виктор и Николай.

– Панкратов Егор Кузьмич, – привстаю я, – мещанин города Трубчевска, что в Орловской губернии, житель Москвы.

– Э-э… – потомственный почётный гражданин подвисает от явного несоответствия возраста и уверенного, взрослого поведения.

Семейство рассаживается, негромко переговариваясь. Николай, дрыщеватый узкоплечий гимназист примерно моих лет, тотчас занимает стратегическую позицию у окна, устранившись от разговора. Пейзажи за окном занимают его куда больше светской беседы со случайным попутчиком. Уткнувшись лбом в чистое стекло, он отчаянно зевает, бездумно глядя в никуда.

– А вы, простите за нескромный вопрос, – мучаясь любопытством и потея от собственной невежливости, осведомляется Иван Ильич, зачем-то поправляя манжеты, – чем занимаетесь?

– Репортёр.

– Ах, репортёр… – у Филиппова явственно отлегло от сердца, – вы уж простите, меня несколько смутил ваш юный вид при отсутствии гимназической формы. Репортёр, надо же… Как интересно! И с какими же изданиями вы сотрудничаете, если не секрет?

В глазах чистое, незамутнённое любопытство, приправленное быстро тающей неловкостью. На смену ей скоро придёт дорожная развязность, весьма частая у людей такого типа. Опыт…

– «Одесские новости», «Одесский листок», «Московский листок», «Русские ведомости».

– Как же, как же! – радуется тот, колыхая животом,– Имею честь, да-с… Солидные издания!

– В основном заметки на Османские темы, – предупреждаю я следующий вопрос, – так же фельетоны и карикатуры из жизни одесситов.

– Как же, как же! – Иван Ильич обращается уже вполне на равных, он уже решил для себя вопрос с возрастом, определив меня как «маленькую собачку». Во время болезни я изрядно вытянулся, а на лице, пусть и вполне детском, выделяются серьёзные не по возрасту глаза.

– Сигару? – панибратски предлагает он, напрочь отбросив недавнюю неловкость.

– Не курю, – отказываюсь я.

– Зря, молодой человек, очень зря! – произносит мой попутчик самым наставительным тоном, – Очень полезно для лёгких, медики рекомендуют! А я, с вашего позволения…

Он закуривает, и по купе поплыли облачка сизого, едковатого дымка.

– Для астматиков, кхе-кхе! – запоздало поясняет попутчик, щуря небольшие глаза под кустистыми бровями и морща мясистый нос-картофелину.

… – по делам наследственным, изволите ли знать! – Иван Ильич многословно рассказывает о запутанном, практически детективном, деле о наследстве.

В нём фигурируют родные и приёмные дети, кузены и кузины, двоежёнство одного из дядюшек, побег из дома с гвардейским офицером матушкиной кузины и прочее в том же духе.

« – Бразильский сериал» – отзывается подсознание, впадая в коматозное состояние. А попутчик говорит, говорит, говорит… Подробности эти излишни, но Ивана Ильича это ничуточку не смущает.

– … с трудом превеликим сыновей от учёбы отпросил! Вы и не поверите, в какие высокие эмпиреи пришлось забраться ради этого! – он явственно гордится собой, – Да-с, пришлось. Де-юре дело о наследстве не требовало личного их присутствия, зато де-факто сказалось самым положительным образом!

– Может, в картишки? – прерываю я монолог.

– Ну… – лоб моментально потеет, в глазах заплескалась опаска и недоверие.

– Не на деньги, – понимаю я заминку, – на мелкие желания. Помяукать там, погавкать, зайчика изобразить.

– Вот как!? – сероватый уже платок промокает лоб, – Зайчика, значит… хе-хе… Забавно.

– Я б сыграл, – оживляется унылый Виктор, и на его вялом лице появляется подобие улыбки, – ехать-то ещё долго, и нужно как-то развлекать себя.

– Да и, – вздохнул он, – вместо Дюма второпях взял с собой учебник древнегреческого языка, такая вот нелепица.

Играем в преферанс, попутно травим байки. Иван Ильич оказался препустейшим человеком, рантье-пустоцветом. В молодости получил домашнее образование, потом окончил юнкерское училище, страстно желая сделать карьеру и стать потомственным дворянином.

Дослужился до поручика, и на этом его карьера засбоила. Виной тому, разумеется, исключительно козни завистников. Получив наследство, уволился с превеликим облегчением, небезвыгодно женился, и ведёт ныне размеренную, адски скучную жизнь.

« – Не состоял, не привлекался, не участвовал» – отозвалось ехидно подсознание «человек «Не»»

– … в какой вы, говорили, гимназии? – делает «подходец» Иван Ильич.

– Пас! Не говорил. Прогимназию окончил, экстерном. Весной.

– Ах, экстерном… – он кивает с умным видом, – Понимаю, как же-с! Домашнее образование всегда в цене.

Беспокойно ворохнувшись, он прислушался к урчанию в животе и решительно встал, положив карты рубашками вверх.

– Пойду руки помою, – вскочил он с резвостью стригунка, и удалился трусцой.

Вернулся он нескоро, но игру мы так и не закончили.

– Время, отец, – Виктор щёлкнул крышкой наручных часов, – нам в вагон-ресторан пора[44].

– Действительно, – заторопился он, – пора, пора…

– Серьёзный молодой человек, – весомо сказал Иван Ильич, проводив взглядом репортёра, отправившегося мыть руки, – целеустремлённый, вежливый, воспитанный. Сразу видно, из хорошей семьи. Сколько ему? Шестнадцать, Семнадцать? А уже репортёр, с серьёзными изданиями сотрудничает.

– Сотрудничает, – хмыкнул Виктор, скептически искривив губы, – напечатали пару раз, и туда же, репортёр!

– Не без этого, – согласился отец, – прихвастнул. Кто ж без греха?

С обеда я вернулся несколько отяжелевшим, очень уж хорошие повара. Да и пассажиров по межсезонью мало, и скучающие повара буквально душу вкладывали.

– Уф-ф! – тяжело отдуваясь и вытирая поминутно багровое лицо, Иван Ильич тяжело уселся на диван, – Я, пожалуй, отдохну немножко, если вы не возражаете!

Сказав это, он откинулся назад, скрестил руки на объёмистом брюхе, и почти тут же засопел, уткнувшись подбородком в жирную грудь.

Недолго думая, я открыл саквояж, и вытащил книгу, на что живо отреагировал Виктор.

– У вас там не найдётся чего-нибудь более… – он выразительно помахал учебником древнегреческого, – живого?

– Кхм, – с трудом давлю смешок и показываю «Илиаду» на новогреческом, и Гегелевскую «Науку логики» на немецком».

– Экий вы… – он проглотил слова, пока младший брат заходился беззвучным смехом.

– Но живее ведь?! – через смех выдавил Николай.

– Н-да…

Пожимаю плечами, чувствуя себя почему виноватым, но решительно задавливаю в себе эту дурость. Ещё чего не хватало! Виноватиться за других, глупее этого сложно что-то придумать!

– Может, в шахматы? – не унимался скучающий Виктор, – Я спрошу у проводника!

Спрашивать не пришлось, набор шахмат нашёлся в купе, ну да и неудивительно – первый класс! Роскошь с той ещё несколько примелькалась и потому не режет глаза, но комфорт высочайший.

Проиграв пятую партию даже и с гандикапом в виде ладьи, коня и двух пешек, он окончательно скис.

– С таким складом ума вам дальше учиться нужно, – проворчал он.

– Волчий билет.

– Да-с?! Как интересно! То есть простите…

– Прощаю.