Василий Панфилов – Отрочество (страница 32)
– Чевось?
– Не пересекаются, говорю! – земский начал терять остатки терпения.
– В селе будет выстроена школа, – начал рубить земский, – причём содержание учителя, закупку учебников и учебных пособий, а так же горячие обеды для всех учеников, берёт на себя благотворитель. Всё! Пшёл вон, скотина!
– Так бы и сразу, Виссарион Аполлинариевич, – пробурчал становой, садясь в пролетку, сильно прогнувшуюся набок, – а то ишь, залиберальничали! В кулаке их, в кулаке!
– Ох, Карл Иосифович, – с чувством отозвался земский, усаживаясь напротив, – в такие минут, при всех своих убеждениях, я начинаю понимать противников отмены крепостного права! Ну дети же, сущие дети! Куда им без отеческого пригляд?
– Быдло! – отрезал становой, пхнув кучера сапогом в спину, – Трогай!
– Чево они? – тихохонько поинтересовался Кривой Анфим, глядя в спину отъезжающим барам. – Жалеют, што из крепости нас ослобонили! – отозвался староста, сплюнув вслед и натянув картуз.
– А… – глубокомысленно протянул мужик, – а такой весь из себя поначалу, што фу ты ну ты!
– Все оне одним миром!
– Записываемся! – волостной писарь, оставленный высоким начальством, начал свою работу, усевшись за вынесенным столом со всем своим удобством, – В очередь, становись, растуды вас в качель! Имя, отцово имя, да фамилье. И по гривеннику готовьте!
– Так это, – замялся староста, опасаясь спорить с наделённым нешуточной фактической властью волостным писарем, – вроде как и тово… бесплатно! Господа сказали.
– Остолоп! – писарь брезгливо выпятил мясистую губу и оглядел мужика, как хорошая хозяйка глядит на катях, невесть каким образом оказавшийся посреди метёной избы, – А переписать вас? Официяльный документ, не шутка!
– Ну раз официяльный, – угрюмо согласился староста, нутром понимая какой-то подвох, – тогда оно и да.
– То-то, што и да, – наставительно сказал писарь, чуточку повеселевший от предчувствия лёгкого заработка, – Да распорядись, штобы поесть и выпить на опосля приготовили, да лошадь с телегой!
– Вот те и бесплатно, – сплюнул один из мужиков, подходя с зажатыми в кулаке монетами, – школы ишшо нет, а денежки уже дай!
– То ли ишшо будет! – угрюмо посулил односельчанин.
– И што за зараза нам так подкузьмила? – вслух гадал староста, – Капитан Сорви Голова… Из немцев, што ли? А мы тут при каком разе? Тьфу ты, прости Господи…
Двадцать четвёртая глава
Отмывались истово, до скрипа зарозовевшей кожи, смывая въевшийся угольный чад и осевшую на теле соль, от которой обчесались, как шелудивые собаки.
— Потри-ка спину, — Мишка поворотился костлявым хребтом, – да смелей! Не жалей сил-то! Ох, красота… собственная мыльня, надо же!
— Погоди, — посулил я, водя по костомашкам мочалом, – дядя Фима грозился нас в бани турецкие отвести. Говорит, чуть ли не кусочек рая на Земле, да на все вопросы только глаза закатывает, да бровями играет.
– Живём! – отозвался Пономарёнок жизнерадостно, встав под душ, – Неужто лучше Сандунов? — А мне-то откель знать? Завтра и увидим!
Стол Бляйшманы накрыли так, што даже и скатерти не видно. Вот ей-ей, некоторые блюда даже немножечко сикось друг на дружке стоят, так сильно места не хватает!
— Шалом алейхем! — чуточку нестройно поприветствовали мы хозяев, рассаживаясь на указанные места. С прошлого года дом стал ещё богаче и ещё безвкусней. Везде, где можно наляпать алебастровой лепнины с позолотой, она уже наляпана.
– Шалом у-враха[34]! – солидно ответил дядя Фима, раскабаневший ещё больше, как бы интересно это не звучало по отношению к иудею. В том годе у него живот нависал над поясом брюк, а теперь солидно лежит на коленях, – Садитесь, мальчики! И не надо стесняться! Егорка мине как родной племянник, из которых имеются только двоюродные, штоб они были здоровы и богаты, но немножечко отдельно от моево кошелька! А раз вы таки братья Егору, который немножечко и Шломо для моего большово сердца, то значит, и мине самую чуточку как племянники, пусть даже и названные!
Дядя Фима сочится жиром, искренним гостеприимством, жизнелюбием и неутолимым любопытством. Немножечко проехавшись по ушам Мишке всяким интересным, он начал интересоваться впопеременку за нас и за Одессу.
— Ой вэй, -- жирно вздыхая и не прекращая вкусно жевать, печалился он, выбрав для исповеди почему-то Мишку, – ты бы знал, как я скучаю за Одессу! Такой город, такой город! Во сне иногда вижу. Хотя чего это я, ты и без мине понимаешь, да? Ведь скажи, невозможно ведь не влюбится в эти улочки, в каштаны и акации… а?! А воздух? Чистый же кислород на меду! Я его как в детстве вздохнул…
Дядя Фима начал показывать, как он вдыхал воздух. Жирная его грудь под шёлковой рубашкой заколыхалась совершенно гипнотически. По остекленевшим глазам Мишки, мерно жующево всё, што ему подсовывает Бляйшман, я понял – брат в надёжных руках. Из-за стола он вылезет большим патриотом Одессы, и немножечко колобком с трескающимися штанами.
– … да што ты говоришь!? – тётя Эстер всплёскивает полными руками, слушая Саньку, – Вот так вот триста рубелей одним чеком? Сам Маразли!? Как жаль, шо у нас только Ёсик, и он всё-таки мужчина! Была бы девочка хоть чуть-чуть твоих лет, ты бы ушёл отсюда женатым!
И смеётся! Санька тоже улыбается во все белоснежные двадцать восемь. Смешно! А я таки понимаю, шо ни разу и не шутка, и што если бы да, то так оно и вышло.
– Как дела у Ёсика? – сбиваю я матримониальные планы тёти Эстер, штоб она была таки здорова и думала не о женитьбе нас.
– Ой! – и снова руками – плесь! – Ты тоже за нево скучаешь? Он мине тогда все уши продолбил! Ну да два умных человека завсегда найдут общие интересы, даже если один из них не иудей! Песя! А ты чево как неродная? Кушай! А то худенькая такая, шо глазам смотреть больно!
– Так да! – согласился дядя Фима, нежно глядя на супругу заплывшими карими глазками, – красивой женщины должно быть много, и ещё чуть-чуть немножечко!
– Ой, ну ты скажешь! – женщина кокетливо треснула супруга облизанной серебряной ложкой по руке, – Да ещё и при детях!
– Да! – переключилась она на мине, – У Ёсика всё нормально, и местами даже немножечко хорошо. Он сейчас пока в Англии по гостям, потому как нужно налаживать связи и немножечко политику!
– Хорошо, когда всё хорошо, – кивнул я, – главное вовремя остановиться и понять, што ж ему всё-таки важнее – связи, или таки политика?
– Таки да! – закивала та, – ты понимаешь! А Ёся такой азартный, такой азартный, шо немножечко ой-вэй! Песя, а што там у Кацев? Да? Да ты шо?!
– … а потом она мине такая – крестить! – делилась Фира переживаниями, – Вот так вот, мелко-мелко!
Крестить никого она не стала, а просто развела чуть-чуть пальцы.
– Гадость какая! – отозвалась тётя Эстер, – Ой, мальчики, я не о вашем христианстве!
– Да мы поняли, – отозвался я за всех, несколько иррационально покоробленный. Сам ведь ту паломницу ух как… но то я, мине можно! А когда жидовка тоже самое, то она как бы и нападки с обидками!
– … а потом, – продолжила Фира, кругля и без того большущие глаза, – Жидовка? Крестись! И про грехи предков.
– И эти люди учат нас за жизнь, – осуждающе покачал головой дядя Фима, отчево шевельнулись все его подбородки.
– Кто умеет, тот делает, – вспомнилось мине, – кто не умеет – учит[35]!
– Какой умный мальчик! – умилилась хозяйка дома, – Фирочка, а ты шо такая неаппетитная? Кушай, деточка, кушай!
Накушать удалось всех нас, кроме Фиры, блюдущую себя и талию. Выползли еле-еле, оставив тётю Песю на поговорить с хозяйкой за одесских знакомых.
Чует моя чуйка, шо после такой поездки Песса Израилевна станет таки настоящей восточной женщиной – очень толстой и очень липкой! Потому как стол хоть и унесли, но принесли заново, и такой себе сладкий, шо у мине при одном его виде заболели зубы и приключился сахарный диабет.
А мы во внутренний дворик силы выползти нашли, но на этом и всё. Я вон даже до скамеечки не дошёл, на чистенькой дорожке уселся, ноги едва под отяжелевшее брюхо подтянул.
– Ох, – чуть повернувшись рядышком, Санька заотдувался, – так поели, што как нафаршировались! Вкусно, но до дурноты!
– Скушай кусочек, деточка! – Мишка передразнил тётю Эстер, и удивительно удачно, потому как Санька даже шарахнулся от него.
– Ох, – повторил я, отсмеявшись и чуть не лопнув, – восточное гостеприимство во всей красе! Фира, золотце, как тебе удалось отстоять бастионы твоего котёночного желудка?
– Так, – она чуть смутилась, – сказала, што ты… што мне… ой, да ну тебя!
– Ну, так ну, – согласился я, не став лезть в бабское.
– Как насчёт самовыгуляться? – поинтересовался Мишка с вроде как равнодушным видом. Он уже морально подготовился к отъезду в Москву, но решил за оставшееся время увидеть как можно больше интересного, раз уж скоро назад.
– Кто за? – сам же и подымаю руку, – Единогласно! Встречаемся через пять минут.
– Какие пять минут!? – ужаснулась Фира, – Полчаса, не меньше! Другой город, другие люди! Это в Одессе за нас все всё знают, и на твои любимые штаны под босиком только плечами пожмут. А здесь они скажут то, што увидят своими глазами: к Бляйшманам приехали какие-то оборванцы! И всё, на весь Константинополь.
– Аргумент, – согласился я. – парни, поняли? В лучшее! И одеколоном навоняться не забыть!
Несмотря на запрошенные полчаса, Фира выпорхнула всего через десять минут, крутанувшись перед нами. Никакой особой разницы я не увидел, но закивал одобрительно, на што та просияла, взяв меня под руку с самым што ни на есть собственническим видом.