Василий Панфилов – Отрочество (страница 29)
Ровесники наши хоть и были, но в большинстве своём как гости, приведённые учителями или родителями. Юных дарований оказалось всего несколько, как выяснилось сильно потом.
– Ба! Егор Кузьмич! – Навроцкий делает удивлённый вид.
– Василий Васильевич! Рад видеть вас здесь, хотя сильнее удивился бы, если б не увидел!
– Мой брат, – представляю я Саньку, – Чиж Александр Фролович.
– Навроцкий, – представляется редактор, пожимая руку.
– Вы как, – он снова поворачивается ко мне, подмигивая, – персональное приглашение от Григория Григорьевича заполучить ухитрились!? Да ещё и на двоих!
– Тс, спешите с выводами, Василий Васильевич! Александр полноценный участник выставки.
– Н-да, – сквозь весёлую гримаску прорвалась досада, – вот это сюрприз так сюрприз! Что ж вы…
– Да кто ж знал, – развожу руками, – што вы, и не знали!?
– Александр! Василий Васильевич! Егор! – Луиджи Иорини, преподающий в Рисовальной школе Одессы, не тратит время на расшаркивание, – Что ж вы, голубчики, на улице? Извольте пройти в здание!
Получасом позже Санька пребывал в полуобморочном состоянии, да и я изрядно подустал.
– Милейший, – выцепив взглядом лакея, подзываю.
– Чего изволите-с? – склонился тот в неглубоком поклоне, – Заранее пардону прошу-с, но шампанское и игристые вина молодёжи запрещено подавать-с.
– Морс или квас имеется?
– А как же-с! – будто бы даже возмутился тот, надыбив седые бакенбарды самого што ни на есть генеральского вида, – Сию мину всё будет-с!
Не соврал! Минуты не прошло, как лакей принёс бокалы с морсом. Мы сцапали сразу по два – один залпом, второй цедить.
– Жу-уть! – тихохонько протянул Санька, затянув меня за кадку с каким-то развесистым фикусом, – В голове будто хороводы водятся! Все эти Папудовы, Воронцовы, Маас… имена, имена… вот веришь, ничегошеньки почти и не помню! Вот эти три запомнил, и всё.
– Потому што за щёку трепали! – насмешничаю я, – Как щеню по холке.
– Э, – скривился брат, – и ты туда же!
– Ладно, не журись. Костанди, Репяхов, Красовский… всех запомнил! Привыкнешь!
– К моим, к моим картинам подошли, – Санька вцепился в мой рукав, – сам… Маразли! Маразли со свитой долго стояли около картины с незатейливым названием «Первая игра в футбол. Одесса»
– … триста… триста рублей, – прокатилось волной.
– Ого! – вырвалось у меня, а Санька пискнул полуобморочно.
– Для спортивного клуба «Эллада» выкупил, – доложил возникший из воздуха давешний лакей, и я посмотрел на него с нешуточным уважением. Силён! Вот так нет-нет… а вот он есть, и с нужной информацией!
Золотая пятёрка перекочевала к нему. На счастье!
Пару часов спустя мы покинули музей, решив немножечко проветрить головы, прогулявшись пешком. Санька в таком себе трансе, што немножечко сильно и не здесь.
Маразли купил, и как прорвало! Ученическая ведь картина, ей-ей! Виден талант, даже мне виден. Но ученическая! Я так думаю, што рубликов сто он за историчность накинул, а ещё сто – как меценат и покровитель искусства.
А вот коты, да дворы одесские – безо всяких! Все, што на открытии были, все раскупили. По пятнадцать рублей, по двадцать пять, много – по пятьдесят. Признание! Негромкое пока, но вполне себе настоящее.
Мирно идём, никого не трогаем, и тут мат очередью пулемётной, да тело долговязое из прохода летит, в ногах своих длинных уже спотыкнулося, и видно – сейчас кубарем по брусчатке пойдёт. Я тореадором извернулся, мимо пропустил, да и на рефлексах – хвать за шиворот! Так штобы совсем хорошо, не вышло, но мягенько тело приземлилось, на жопку костлявую.
А за ним, за телом этим, ещё... тела. Агрессивные, с намерениями нехорошими. Трое, лет по пятнадцать-семнадцать. И на нас. Попутали, видно – решили, што мы с этим из одной компании. А может, и просто сильно наглые.
Тросточкой тяжёлой по ручке протянутой – шарах! До хруста. Да Санька от грёз своих очнулся, и носком полуботинка ему под коленку добавил.
– Вне игры! – меня на хи-хи пробило. Тросточкой поигрываю, азарт пошёл!
А те осторожные, встали поодаль.
– Ты, – говорит старший из этих, – никак попутал, килька наглая? Мы ведь и адресок узнать можем, да наведаться!
И фиксой щерится, вроде как сильно уголовный и страшный. У-у! Бойтесь!
– Я те, крыса помоечная, сейчас адрес скажу – сперва свой, а потом тех людей, которых надо! – меня ажно тряхнуло от ярости, – Всосал? Или разжевать?
Шипнул тот, зубы дрянные показал до самых дёсен, да смолчал. Ишь, сявка каждая будет среди бела дня на людей щерится! Пострадавшего своего забрали без лишних слов, и ушли с оглядочкой.
– Благодарю, – подал голос с брусчатки спасённый. Сидит, за голову держится, а сам такой себе енотик – с чернотой, вокруг глаз наливающейся, што и без доктора ясно – сотряс башки! – Сколько пальцев? – и под нос ему.
– Д-два, – оторопело сказал он, – Благодарю ещё раз! Я Николай Корнейчуков, и если…
– Адрес говори, Николай. Сань! Давай извозчика покличь! Доставим пострадавшего героя.
– Я дойду!
– Сиди уж! Встать толком не можешь, а туда же!
– Извозчик!
Двадцать вторая глава
Поцелуй на бегу, и мы заскакиваем в подъезд, спасаясь от тёплого летнего ливня. Блузка у неё намокла, и виден лифчик, а под ним еле-еле… скорее угадываются, розовые соски.
Сердце глухо бухает, разрываясь от нежности и страсти. В штанах тесно, а когда я гляжу в её шалые глаза, теряются остатки самообладания.
Кнопка лифта, нажатие, и мы снова целуемся, но уже основательно, вдумчиво. Светка не слишком уверенно сбрасывает мои руки со своих выпуклостей и впуклостей, но и сама уже дышит тяжело.
— Погоди, — в голосе обещание грядущих радостей, на что я усиливаю напор. В лифт, на кнопку…
… вывалились из разъехавшихся в стороны дверей, и суетливо – ключом в замочную скважину дрожащими руками, не размыкая объятий и губ.
— Ма-ам! — упёршись рукой мне в грудь, Света отстранила меня и вслушивается в тишину, и на лице красавицы-блондинки расцветает очень женская, обещающая так много улыбка. Тянусь губами…
– Потерпи… – маленькая ручка снова упирается в грудь, – я в душ!
Срываю поцелуй, и отпускаю пискнувшую Лобкис. Только вкусно пахнущий блондинистый вихрь прошёл по квартире, взметнув золотые волосы. Несколько минут, и в дверях ванной она, невозможно красивая и желанная, в одном халатике. Шаг…
– В ванну!
Срываю с себя джинсы на ходу, и Света хихикает в ладошку такому моему рвению. Намыливаюсь остервенело, смываю, вытираюсь, и — дверь нараспашку.
— Моя!
Халатик падает к ногам, и…
… я просыпаюсь с мокрыми трусами. Сигареты на тумбочке… ах да, я ж не курю!
И Светка Лобкис… откуда?! Бывшая одноклассница, с которой у нас ничего и никогда даже не намечалось. Да и не снилась мне она ранее в таких снах, несмотря на всю свою прибалтийскую красоту. А реалистично, зар-раза!
Сменил под одеялом трусы, вытершись заодно использованными.
Обулся, накинул одёжку, да и поспешил умыться, пока не встали прочие обитатели нашей каюты. Низкие потолки, тесно стоящие двухъярусные койки на двенадцать пассажиров. Духота! Иллюминаторы открыты, но воздуха всё равно не хватает, в каюте сырая духота, запахи благовоний и немытого тела, домашней снеди и табака.
— … боготечная звезда явилась еси, наставляя по морю плавающих люте, – забубнила одна из паломниц, соскочив с койки, и бухнувшись на колени перед прикреплённой в изголовье иконки Святителя Николая, – имже смерть предстояще вскоре иногда…
Стало неловко, будто чужое интимное пересеклось с моим. Паломница бубнила молитвы, вбивала в себя щепоть, как гвозди, и кланялась, кланялась…
Дёрнув плечом, вышел, постаравшись не скрипнуть дверью, пока не начались очередные просветлённые нравоучения.
Добрая половина пассажиров маленького пароходика – паломники, и все такие навязчивые, такие липко-благостные… Надоели!
Крестятся, и крестятся, и молятся поминутно. Ну так вам никто не мешает, шо ж вы лезете к окружающим со своими идеалами? Даже до тёти Песи докопались, хотя та на русскую ну вот ни разочка не похожа!