Василий Панфилов – Отрочество 2 (страница 41)
– Господи! Ты нам прибежище из рода в род[iii].
Прежде нежели народились горы и Ты образовал землю и вселенную, и от века и до века Ты – Бог.
Ты возвращаешь человека в тление и говоришь «Возвратитесь, сыны человеческие!»
Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошёл, и как стража в ночи…
С одной стороны, как истовые кальвинисты, они считают, што Библию может понять любой здравомыслящий честный человек, отказывая священникам в неких мистических правах на это. С другой… есть у них отголоски Ветхозаветного, чуть ли даже не иудейского – когда есть те, кто равнее других, по крайней мере в вопросах веры.
Толковать и проповедовать имеет право любой взрослый бур, но проповедники потомственные, носители совершенно конкретных генов, ценятся несколько больше, што с кальвинизмом вроде как вразрез… но им нормально.
Корнелиус именно из такой ветви, потомственный. Пра-пра… внук уважаемого голландскими переселенцами пастора, и это уважение, с передаваемой через кровь Благодатью, неким странным образом лежит на всех потомках этого человека – сугубо по мужской линии.
На обед скудная трапеза, из сухарей и вяленого мяса, и снова в путь до самого вечера. Неторопливо, подстраиваясь под медленный шаг быков… медленно, как же медленно! Но…
Вопрос риторический, не требующий ответа, тем паче што Марья в сердцах взяла, да и выкинула опоганенную тряпку в печь, приоткрыв на миг заслонку. Влажная тряпка пыхнула едко, задымив и затрещав, но заслонка уже на месте, а женщина, своенравно поведя плечом, сердито загремела посудой, поджимая красивые полные губы.
Федул Иваныч не стал выговаривать супружнице за тряпку, потому как понимает, што надо иногда и так вот – в сердцах! А потому што, ну в самом деле… ходют и ходют! Озлишься тут, чай не святые.
Как Мишка уехал, так будто дежурство у полиции образовалось. То в участок дёргали – знает ли он… Не знал, да и если б знал, всё равно б не сказал. Предками проверено – с властью этой никонианской соприкасаться надобно как можно реже!
Сперва – почему уехал подмастерье, да не бил ли он ево, да… Соседей вон опрашивали об етом, а те хоть и сказали в его пользу, да всё равно – осадочек, ён остался! Ближние, те знают, а дальние? За кажного думку не передумаешь, один Бог весть, што там в головах у людей. А ходить нехорошо стало – так и кажется, што косятся. И ведь понимает всё, а поди ты… Тьфу, чортово семя!
Потом за политику заходить стали – спрашивать, распугивая клиентов. Какой такой заказ, когда вваливается такое-разэтакое, в мундире да при исполнении!? Ни разговора нормального, ни тем паче примерки. Раз, да другой… и вот старые клиенты уходят к другим – одному времени жалко, а другой к полиции с опаской. Ну или к мастеру, к которому полиция, как к себе домой.
То с разговором придут, то в участок вызовут… ну никакой работы! Уж он и жалобу подавал, и через общину пытался усовестить. Так всё складывается… каком кверху.
– Я так думаю, – перебил невесёлые мысли Антип, отныне и навсегда Меркурьевич, – што это всё надолго. Власти, они этого не признают канешно, но Михаил им – как кость в горле! За вашу и нашу… тьфу ты! Будут теперь искать то, чево и вовсе нет!
– А с другой стороны, – Антип Меркурьевич оглянулся на супружницу хозяина, и понизил голос, – калуны, будь они неладны.
– А эти с каково боку? – удивился Жжёный, – Владимир Алексеич тогда знатную бучу поднял, всю Москву лихорадило! Та-акая статья… факты, циферки, фотографии. Ух, как перетряхнули!
– С таково… ну то исть я думаю, – поправился Антип Меркурьевич, – их-то перетряхнули да наизнанку вытряхнули, но осадочек-то остался! У общественности. А они же, калуны ети, с полицией прям-таки близнецы сиамские! Без покровительства-то ихнего дрянь такая никак не выйдет! Так вот!
– А сейчас, – молодой мастер развёл ладони перед грудью, – шалишь! Потому как общественность. И если сами калуны может и не особо могут напакостить лично, то полиция, они-то привыкли – брать! Каждый городовой хоть рюмку, а имел с них, а сейчас – зась!
– То-то я думаю, – меланхолично проговорил Федул Иваныч, подпирая щёку ладонью и глядя на вьюгу за заснеженным окном, – разносортица такая среди их брата! То серьёзный человек зайдёт, в чинах, а то сявка служивая. Обиделися, значица…
Встав, он подошёл к «африканской» стене в мастерской, декорированной африканскими разностями, начиная от шкуры леопарда и копий со щитами, заканчивая такой экзотической гадотой, как череп бабуина. Если б не полиция, то ух какая замануха для клиентов! Чистая ярмарка, да ещё и поговорить можно!
– Обиделись, – повторил он задумчиво, трогая пальцем острый желтоватый клык, – а ведь Мишка писал, што на всю Преторию нормальных портных – на раз-два, притом два – ето он… А?!
– Баба, да от налаженного хозяйства… – Федул Иваныч дёрнул плечом, подрастеряв запал и сдуваясь на глазах, – н-да…
– А с другой стороны… – он расправил плечи, каменея лицом, – всё равно ведь работать не дадут!
Глава 29
Африканская ночь мягким покрывалом опустилась на землю, и на небосводе тёмного бархата мягко замерцали звёзды. Дневная жара ушла прочь, и земля постепенно остывает, даря долгожданную прохладу. На охоту и водопой вышли обитатели сумерек, наполнив вельд разнообразными звуками.
Раскатистый львиный рык вдали, хохот гиен, перекличка ночных птиц, стрёкот насекомых. Африка полна жизни, подчас опасной, но всегда восхитительной!
Мужчины сидят у рдеющих углей костра, изредка вспыхивающего язычками пламени, перепрыгиваемого на подкидываемые ветки. Папаша, братья, и пятеро буров из патруля – все взрослые, степенные, сильно немолодые мужики.
Неспешные разговоры с кружкой кофе в руке и трубкой или сигарой в другой. Идиллия вельда, и если бы не война…
… эти мужчины никогда не причинили бы нам вреда. Буры гостеприимны, и белые путешественники всегда могут найти у них приют и защиту.
Англо-бурская война расколола некогда единую общность, эти храбрые и воинственные люди встали на защиту того, что было им дорого. Одни – за права и свободы… как они их понимают. Права и свободы буров, и только буров!
С трудом принимая в свою общину иностранцев, желающих натурализоваться, и отдавая явное предпочтение кальвинистам голландского и немецкого происхождения, они готовы со снисходительным благодушием приютить христианина любой конфессии… белого христианина. Чёрные – скот, имущество, не должное иметь даже и отголосок собственного мнения! К его же, скота, благу.
Впрочем, каким-то садизмом в быту африканеры не отличаются, и если имущество ведёт себя должным образом, то его, это имущество, будут беречь, лечить по мере надобности, и даже грустить о смерти старой кормилицы или слуги.
Патриархальная форма рабства, когда раб имеет самые ничтожные права, признаваясь человеком с изрядными оговорками, но…
… буры признают родство, даже и от чёрных рабынь. Многочисленный субэтнос бастеров[i]тому порукой. Такого родства буры ничуть не смущаются, и могут даже взять цветную девушку в жёны[ii] – по заветам предков, так сказать. С многочисленными оговорками, но всё же, всё же…
Странноватый такой расизм, ни черта непонятный приезжим, но бурам, тем паче не натурализовавшимся, привычно, принимают как данность. Янки, с их «Правилами одной капли крови[iii]», впадают в ступор от местных реалий, а африканерам нормально.
Другие буры защищают поступь цивилизации в лице Британской Империи, считая её то ли благом, то ли просто – согласно присяге, данной когда-то их предками, решившими не идти в Великий Трек, а остаться жить под могучей тенью Англии.
Связанные общей историей, верой и запутанным родством, они убивают друг друга, сражаясь в этой странной войне…
Стало зябко, и я повёл плечами, а потом застегнул доппер[iv] на все пуговицы, спасаясь от ночного холода и непрошенных мыслей.
Мы с Санькой чуть в стороне от костра, согласно бурским обычаям. Достаточно рослые и долговязые по меркам российской Империи, рядом с ровесниками-африканерами мы выглядим детишками лет двенадцати, от силы притом. Досадно… но это потом, а сейчас скорее в плюс, к детворе особо не присматриваются.
Сидим в сторонке, да смотрим на отца и братьев, сидящих у костра с патрулём, и зябко ёжимся – то ли от ночного холода, особенно ощутимого после дневной жары, то ли от неизбывного ощущения опасности. Дирк с Корнелиусом вместе с взрослыми, но помалкивают согласно возрасту, напитываясь мудрости, то бишь слушая типичные разговоры буров. Дела на ферме, скот, война…
Обычаи, ещё недавно казавшиеся обидным пережитком прошлого, кажутся необыкновенно мудрыми. Поздоровавшись вслед за отцом и братьями с капскими бурами, мы замолкли, как и положено благовоспитанным детям.