Василий Панфилов – Отрочество 2 (страница 21)

– В Мафекинг, – остановившись, он посмотрел на меня сияющими глазами, – на помощь отрядам генерала Кронье. Он сам, правда…

– Я с вами… – и брат налетел на меня, затряс, заобнимал… и стену начавшегося было отчуждения прорвало, – … как репортёр.

– Я понимаю, – закивал Мишка отчаянно, – я… просто рад, брат. Што мы… ну… как и раньше!

Оседлав лошадей, приобретённых через нашего любезного хозяина, мы направились договариваться с Морелем, отряд которого расположился вдоль железной дороги. Большой, явно старинный полотняный шатёр, служащий жилищем командиру, а заодно и штабом фельдкорнетства, украшен четырёхцветным флагом Претории. Вокруг палатки и фургоны, среди которых видны женщины и дети.

Многие буры воспринимают войну как Великий Трек[ii], путешествуя на фургонах всем семейством. Знаю уже о том, но видеть бегающих ребятишек и чинных бурских женщин, расхаживающих по военному лагерю и занимающихся вполне мирными делами, дико. Позже эта привычка им аукнется… наверное. Пока же период побед и головокружения от успехов, и английские отряды кажутся многим не опасней кафров.

Обогнув висящее на верёвках стиранное, многократно штопанное нижнее бельё, и возящихся у очага раскрасневшихся бурских женщин, мы подъехали к шатру командира, сидящего с трубочкой в кругу подчинённых.

Фелькорнет[iii] Морель оказался немолодым степенным буром, большую часть своей жизни (как я выяснил из рассказа Берты Маркс) занимающийся перевозкой грузов и торговлей. Основу фельдкорнетства составили его компаньоны и работники, державшиеся без малейшего чинопочитания.

Одетые в несколько потрёпанную, но добротную одежду европейского кроя, они лениво расположились кто где – на приготовленной для костра сухой лесине, охапке травы или просто – в пыли, на собственной поджарой заднице. Крепко пахло давнишним потом, табаком и… портянками.

Крепко, очень крепко. Даже и для меня, выросшего в деревне и на Хитровке.

«– Наши-то мужички, – мелькнула непрошенная мысль, – победнее будут, но и почистоплотней».

Мелькнувшая было мысль о казаках в походе ушла, как и не было. Совершенно другой типаж.

– Русский? – он вытащил изо рта вонючую сигару, смерив меня равнодушным взглядом светло-серых глаз, – Фургон есть?

– Найду, – пообещал я легко.

Клуб дыма, переглядки Мореля с сидящими тут же товарищами, равнодушное пожатие плеч…

– Отстанешь, – снова клуб дыма, – ждать не будем. Припасы за свой счёт.

Мишка заулыбался, будто услыхав што-то невообразимо приятное, и повернулся ко мне, сияя всей мордахой, уже зашелушившейся на здешнем жарком солнце. Охо-хо…

Фургоны и лошадей в упряжки нашли не без труда, начав снаряжаться в путь при помощи нашего гостеприимного хозяина.

Похмыкав и проглядев список и качество взятого, Шмуэль не без некоторого удивления счёл, што я в общем-то понимаю в походной жизни.

– … но, молодой человек, – назидательно сказал он, подняв вверх палец и заулыбавшись широко, – надо думать и об окружающих! Маленькие подарки приводят иногда к большим последствиям!

Догрузив меня несколькими ящиками спиртного и табака, он счёл подготовку удовлетворительной. На козлы фургонов, расшитых по тентам надписями «Пресса» уселись Товия и Самуил, но што Маркс только головой помотал, будто отгоняя странное.

– Возвращайтесь живыми, – сказал он на прощанье очень серьёзно, – это главное.

– За вашу и нашу свободу, – повторил Феликс Шченсны, аккуратно складывая газету, – Так, значит…

Он заколебался на мгновение, но тут, под окном его варшавского дома, прошла компания молодёжи, распевая «Марш Домбровского[iv]».

Тряхнув головой, он прикусил губу и повторил ещё раз…

– За вашу и нашу свободу! Русский[v]…

… и глубоко задумался, комкая газетный лист.

[i] Младшее (на тот момент) офицерское звание в арии буров.

[ii]Так называется начавшееся в 1835 году переселение буров в центральные районы Южной Африки.

[iii] Фельдкорнетство – приблизительный аналог роты.

[iv] Он же «Мазурка Домбровского», он же «Гимн польских легионов в Италии» (Наполеоновские войны), он же – гимн современной Польши. Первая строка – «Ещё Польша не погибла (Польска не сгинела)»

[v] «За вашу и нашу свободу» – один из неофициальных девизов Польши, широко использующийся в годы восстаний против владычества Российской Империи. Характерно, что знамя (красный крест на белом полотне) с лозунгом всегда делали двухсторонним – на одной стороне лозунг на польском, а на другой – на русском языке.

Глава 15

Сойдя с поезда, Серафим опасливо вжал голову в плечи, дивясь людскому толкучливому многолюдию и вокзальной роскоши. Ишь… жируют!

Повертев кудлатой башкой, выцепил глазами городового, и выдохнув решительно, затрусил к нему по влажной от недавнего дождя брусчатке, ежесекундно ожидая самово нехорошево.

– Доброво здоровьичка, – издали сорвал он шапку и закланялся, да так и не выгнул спину взад, ссутулившись привычным крестьянину образом перед лицом начальственным, – вашество…

Мужик замялся, забыв титулование столь важного чилавека в мундире. С медалью!

– Ну?! – рявкнул здоровенный усач, вкусно пахнущий самонастоящим, а не махорошным табаком, водкой и копчёностями, – Не томи власть, дяр-ревня!

– В-вашество… – у Серафима подогнулись ноги, и в голове уже закружилась каторга с клеймением и плачь старушки-матери, да воющая с горя жена и осиротевшие при живом отце детки.

– Тьфу ты… – усач сплюнул пренебрежительно, и несколько смягчился, видя нешутошный испуг мужичка, – Из какого ж ето угла ты вылез, дяревня?

– Сенцовские, вашество, – словоохотливо зачастил вспотелый от радости мужик, – што в Костромской! Бывшие, значица, помещика…

– Цыть! – прикрикнул служивый, морщась от чево-то, – Чевой надо-то?

– Так ето… – Серафим достал из-за пазухи пропотелую линялую тряпицу с письмецом, – на работу обещались устроить. Вот… адресок…

– Молдаванка? – крутанув головой, удивился непонятно чему городовой, сходу прочитав адрес, – Эк тебя… Никак скокарем иль медвежатником решил стать, хе-хе!?

– Што вы… вашество! – замахал руками крестьянин, улыбаясь испуганно непонятной шутке начальства, – У нас последних ведмедей ишшо при помещике…

– Замолкни, – перебил служивый разом замолкнувшево мужика, – дяр-ревня! И не пошуткуешь с тобой, потому как – дурак! Понял?

– Дурак как есть, – робко заулыбался так и не разгибающийся Серафим, – потому как мужик. Чай, не из бар…

– Эх-х… – то ли выдохнул, то ли крякнул городовой, – ладно… тебе, значит, аккурат во-он до туда! Видишь?

Он ткнул перстом, и крестьянин торопливо закивал, собирая морщинки у рано выцветших серых глаз, щуря их старательно по полицейской указке.

– Вон аккурат оттудова и…

Городовой объяснил всё подробно, заставив мужика повторить, и только тогда отпустил.

– В порядок себя приведи, – посоветовал он напоследок Серафиму с ноткой снисходительности, – а то выглядишь, прости Господи…

Служивый широко перекрестился, и широким небрежным жестом велел Серафиму убираться. Тот затрусил поспешно – так, штоб ровнёхонько в плепорцию, штоб уважить власть, но и себя не шибко уронить, значица.

В одном из проходов под домами, спрятавшись от накрапывающево дождя, мужик долго чистился, приводя себя в порядок. Как-никак справный мужик, а не распоследняя голытьба! Даже вон… сапоги!

Чистился, опасливо поглядывая на каменную махину, нависающую над головой. И как люди не боятся?!

Вытянув ногу, он сызнова опасливо взглянул вверх, успокаивая себя тем, што вон – ходят люди, и полюбовался сапогами – тятенькины ишшо, сносу им нет! Ежели не трепать кажный день, канешно. Так, по праздникам, ну и как сейчас.

Достав припасённый туесок с дёгтем, он тряпочкой отполировал сапоги, поплёвывая на них и не жалеючи дёгтя. А?! Лепо и духовито!

Прохожий, по виду из господ, раз в шляпе и очёчках, проскочил мимо, ругаясь негромко на запах, и Серафим на всякий случай снял шапку, заулыбавшись и закланявшись. Проводив взглядом удаляющуюся спину, сплюнул независимо – дух дегтярный господам не по нраву, неженкам! И ишшо раз – дёгтём и тряпочкой по сапогам, потому как он нравный и бунташный!

Деревянной расчёской с редкими зубьями долго расчёсывал спутавшиеся после путешествия волосья, ругаясь тихохонько и шипя от боли. Наконец расчесал, почистился ишшо раз, и пошёл на эту… Молдаванку, опасливо поглядывая по сторонам и на всякий случай сдёргивая линялую шапку при виде кажного прохожего.

Ить господа! Лучше тово… етово, перестараться, чем в харю получить, а потом плетей в участке – за неуважение. За… да за господами дело не встанет, найдут! Потому как учёные, и вообще – господа! Известное дело, их власть.

– Песса Израилевна, – повторил он ишшо раз, крутанув головой. Ишь! Имячко! Што израилевна, оно и так понятно, а по батюшке-то как? Всё-то у жидов не так, как у людёв!

Што он попал на Молдаванку, Серафим понял сразу, потому как – жиды! В голову сразу нехорошее полезло, слышанное в церкви от батюшки и торговцев с ярмарки – о крови християнской, о загубленных невинных младенцах, да о том, што они – Христа распяли.

– Ничево, – пробормотал он, потея от нервенности, несмотря на пронизывающий сырой ветер, гуляющий по улочкам с переулочками, – чай, не младенец уже давно, да и тово… не шибко и християнская кровушка у меня. Грешен…

Мужик быстро закрестился, бормоча привышные с детства молитвы.