Василий Панфилов – Детство (страница 8)
Делов на меня навалили — не продохнуть. Хозяева с дочками уж третий сон видят, а я всё кружуся. За печкой проследи, чтоб не угореть, на завтра всяко-разное приготовь, чтоб с утра меньше колготиться.
Лёшка-стервь развалился на лавке, не спится ему, в мою сторону поглядывает. Тревожится! Я, значица, нарочито так делаю, чтоб тревожить. То поближе подходить начну, да нарочито на цыпках, то ещё какую пакость учиню. Не придраться, ан тревожно-то! А спать хотца.
Всё, заснул стервь. Несколько раз прошёл мимо, не ворохнулся даже, храпит только да слюни на губёшках пузырятся.
Доделал остатние дела и раскидал у печки тряпки, на которых и сплю, значица. И уже опосля взял две плошки — одну с водой, одну пусту. Подкрался к Лёхе… спит.
Журчит вода ручейком, переливается. Во, губами плямкает тревожно, но нет, не просыпается. Есть! Обосцался, как маленький!
Сдерживая хихиканье, иду тихонько спать. Сразу-то он не проснётся — тёплая она, сцанина-то, поначалу.
Тока-тока устроился, и вот, ворохнулся. Ногами двигат — зябко ему, значица.
— Да что ж это, — Шипит он, вставая.
— А? — Делаю вид, что тока-тока проснулся, поднимаю голову.
— Ничо! Спи давай!
Лёшка-стервь застирал штаны, да и разложил на печи. Ишь, богатый какой! Ещё одни штаны есть! Ничо…
Поутру проснулся сам — печь-то выстыла, зябко на полу, особливо когда понизу тянет. Без напоминаний вынес нужное ведро — знаю уже, куда. Обратно когда шёл, мальчишки остановили — чутка может постарше, чем я.
— Ты у Палыча новенький?
— Ну!
— Не нукай! — Передразнил второй, — Да будя, будя! Рукава-то не закатывай! Я не со зла, просто учу, как по-московски разговаривать-то. Говорят, ты вчера с Кабановым подрался?
— Подрался? Колотушками одарил, пока хозяйка не полезла. А там, знамо дело, самому и досталося.
— Поколотил, значит? А не врёшь? — Удивился второй, глядючи с прищуром.
— С чего бы? Он же полудохлый, как есть глиста ходячая. И сцыкло!
— Трусоват, это да.
— Что трусло, то разговор отдельный, — Меня аж распирает, так хотца поделиться, — Сцыкун и есть! Обосцался сегодня ночью. Я у печи сплю — глянул, а он штаны застирывает. Смех давил так, что мало сам не обосцался!
— Га-га-га!
— Мишка Пономарёнок! — Протягивает мне руку рыжеватый, — Мы портняжками будем, значит.
— Сашка Дрын, — Протягивает второй, тёмно-русый, с носом-картошкой, — тоже портняжка.
— Егор Панкратов, из Сенцова, что в Костромской губернии, значица.
Назад шёл, ажно на душе лехше стало. Не так всё и плохо-то, значица! Глядишь, и дружками обзаведусь, всё получше будет.
— Собирайся, лодырь! — Прасковья Леонидовна ткнула мне давешнюю большущую корзину в руки. Ишь, тетёха![26] Я-то лодырь? С утра успел нужное ведро вынести, печку подтопить, да воды с Неглинки принесть, а она туда же — ругаться!
— Чтой-то это вчерась шебуршал заполночь? — Осведомилась она, поджав губы.
— Я? То Лёшке не спалося. Обосцался, да и вставал штаны застирывать.
«— Сделал гадость, сердцу радость», — Ворохнулся Тот-кто-внутри и снова утих.
— С чего бы?
Пожимаю плечами, что с бабой говорить-то? Вчерась за волосья трепала, а сегодня стелиться перед ней? Нет, так-то можно, ежели знать наперёд, что поможет лишнюю краюху хлеба получить. А зряшно-то зачем?
Не повезло мне с хозяйкой — вздорная баба, зверь-курица! Дурная да злопамятная, от такой лучше подальше держаться.
— Драться-то вчерась зачем полез?
— Так, хозяйка… мне тётушка с собой еды дала, ан сунулся вчера, и нету!
Пусть не родная, но Ираида Акакиевна тоже ведь тётушка! Чья-то. Эх, хорошо б моей была… Хорошая ведь баба — сразу видно, добрая и понимающая. И мужик ейный тоже ведь не из простых. Ишь, официянт при буфете! Всегда сыт, пьян и нос в табаке. И мне б крохи перепадали, уж всяко сыт да не бит живал бы. Худо ли?!
— Ишь какой! — Покосилась она на меня, не сбавляя шагу, — Из-за хлеба куска на человека кинулся!
— Да больше потому, что в вещи полез, — Шмыгаю носом.
— Ишь, — До рынка идём молча и внутри поднимается тёплая волна радости — неужто смог хоть чутка эту зверь-курицу на свою сторону подтянуть?!
Тот-кто-внутри ворохнулся и охолонул меня. Это, дескать, ерунда — удачный ход в большой шахматной партии.
Лёшка теперь под сомнением — как человек, способный в чужих вещах рыться. Нет-нет, а будет поглядывать, когда что затеряется в доме. Да и так, без дела. А ну как полезет?!
Ну и я, стал быть, не совсем пропащий. Не ангел Господень, но ясно теперь хоть, из-за чего в драчку кинулся. Любить меня не станут, но и зверёнышем диким считать перестанут. Драчлив и дерзок, но хоть понятен.
А самое здоровское — шахматы! Я теперь не токмо само слово понимаю, но и как играть в них, значица! Шах, мат, эндшпиль, сицилианская защита — всё ясно, вот как божий день! Не… я точно из господ был, пока попаданцем не стал. Откуда крестьянину-то такие слова мудрёные знать-то? Умственная игра, господская!
Завтракали сытно и вкусно, да и мне каши дали не жалеючи. Скусная, гороховая! Не сказать, чтоб совсем от пуза, но отяжелел приятственно. А потом ещё и киселю налили в большущую кружку.
— Спаси тя Христос, хозяюшка, — Вежественно благодарю после трапезы, — Вкусно[27]и сытно.
Кивнула! Поджав губы, но всё ж.
— Сарайчик дровяной разбери, — Наказала Прасковья Леонидовна после завтрака, — Какие трухлявые есть, вытащи поближе, чтоб пожечь, пока совсем в труху не превратились.
Одевшись, выскочил на улицу, пока чего ещё не напридумывала. Знакомцы утрешние уже здеся, двор-то общий. Сараюшки во дворе у кажного свои — для дров, капусту на зиму держать, а кто и козу.
— Помочь-то? — Подошёл Пономарёнок с Дрыном.
— Да ну… выйдет сейчас небось хозяйка, а не сама, так Лёшка выглянет. Потом придумывать почнёт такие задачки, чтоб на всех троих хватило.
— Это да, — Засмеялся негромко Дрын, — дурная баба! Бабы, оно почитай все дурные, даже если и справные. Складственность умственная у них такая, во! Но эта Леонидовна почитай по всем улочкам и переулочкам окрестным дурным ндравом славится. Склочница первеющая, даром что болезная вся, мало что не гнилая внутрях.
— Да уж, — Вздыхаю, не переставая разбирать поленницу. С ленцой, токмо чтобы не зазябнуть, — повезло! А вы сами-то что?
— Да у нас хорошо, — Расправил Пономарёнок плечи, — Мастер если и дерётся, то по делу токмо. Не кажный день даже по заднице и прилетает! А ухи или там подзатыльник, это ж понятно, куда ж без них.
— Эко!
— Да, брат, — Важничая, кивнул Дрын, снимая шапку и приглаживая волосы, — Гулять даже отпускает, так-то! Ежели ни по работе, ни по хозяйству нет ничего, так дурных дел и не выдумывает. Ступайте себе, говорит, на улице головенки свои проветрите.
— Учит хоть?
— Шалишь! Мы плачёные, — Задрал нос Пономарёнок, — Родня платит мастеру, чтоб учил, да не лупил почём зря. А ты, стал быть, запроданный, за тебя денюжку платили. Не повезло.
— Не повезло, — Эхом повторяю я.
— Агась, — Вздыхает Дрын, присаживаясь на поленья, — Что ты, что мы — все учениками записаны. Ан нас учить будут, а тебя только по хозяйству гонять. Леонидовна, стал быть, мастеру всю плешь проела, так ей хотелось прислужкой обзавестись. Она же не только склочная и больная, но ишшо и ленивая.
— Работы у сапожников помене стало, — Подсаживается Мишка, — Дмитрий Палыч и без Лёхи свинёнка справлятся.
— Как? Свинёнок? — Смеюсь я.
— Агась! — Скалит зубы Мишка, — Он же Кабанов, а на него как глянешь — на подсвинка даже не тянет!
— Не-не-не! — Зачастил Сашка, восторженно округляя глаза, — Он теперича Сцаный Свинёнок будет! А как вырастет, так Сцаный Свин!
Разговоры с дружками моими новыми говорили недолго. Выглянула баба кака-то из оконца на втором етаже, да и зазвала их в дом. Работа, стал быть, нашлась.
Повезло ребятам-то. Шутка ли, учат и почти даже не лупят! Ну, зазря. Так-то куда без розог и вожжей, ну и подзатыльников, знамо дело. Но учат!
И живут на втором етаже, а не мало что в погребе. Хороший мастер, стал быть. И комнаты посуше, потеплей. Не то что в энтом… полуподвале! Чахоточное место, как есть.