Василий Панфилов – Детство (страница 56)
Снова часы… как же медленно идут стрелки! Две минуты! Закрыв крышку, выставляю осторожненько мешочки один к одному, как солдат в походной колонне.
Вдох, выдох… беру за длинные завязки мешка и раскручиваю над головой. Раз, два, три… выпустить! Невидимый в ночной тьме, мешочек полетел в сторону дома по широкой дуге.
Следующий! Раз, два, три… выпустить! И так пятнадцать раз.
А теперь — заключительный аккорд. Достал берестяную коробочку со смесью нюхательного табака и перца, да и тряхнул щедро. И тикать!
Руки в ноги, но не галопом, а так, будто опаздываю куда на работу. И ещё два туеска с перцем и табаком. Всё!
Сердце колотится, но погони не слышу, как и разгорающевося пожара. Неужто зря всё?! Чуть не на полверсты отойти успел, как услышал звук пожарново колокола, и губы сами раздвинулись в злой улыбке.
— Какою мерою мерите, такою и вам будут мерить[78]!
В окно кухни што-то мягко ударилось, отскочив назад, и сонная прислуга, отчаянно зевая у плиты, лениво повернулась на шум.
— Ето кто тута, — Она сделала несколько шагов и прислонилась к стеклу лбом, выставив сбоку от лица ладони, — Митька, ты? Вот я…
Но тут под окном зашипело и полыхнуло резким пламенем, отчево немолодая кухарка резко отшатнулася назад, едва удержавшись на толстых ногах. Несколько секунд она открывала и закрывала рот, и потом решительно завопила:
— Пожар!
Большой особняк поднимался нехотя. На улице, перед окном кухни, маячил дворник, запоздало втаптывая поджиг в грязь. Кухарка, открыв окно и перевалившись наружу, шумно делилась с ним своими переживаниями.
— Чуть серце в пятки не провалилося! Думала — всё, последний час настал!
На втором этаже медленно просыпалась хозяйка дома, сильно раздражённая несвоевременной побудкой.
— Поджечь пытались, Анна Ивановна, — Доложила запыхавшаяся молоденькая горничная, успевшая сбегать вниз и узнать детали происшествия.
— Пытались и пытались, — Ворчливо сказала женщина, уже накинувшая халат, — а шуму! Впрочем, правильно.
— Дымом всё равно пахнет, — Принюхалась девушка, на что хозяйка только рукой махнула.
Внезапно потолок потемнел, и через секунду на кровать свалился огненный комок, отчего та мигом и вспыхнула. Комнату наполнил дым и огонь, и женщины, отчаянно визжа, выскочили наружу.
— Шкатулка! — Почти тут же опомнилась Анна Ивановна, хватая горничную за руку и вталкивая в комнату, — Живо! Малахитовая, на трюмо!
Отчаянно всплеснув руками, девушка остановилась было в дверях, но сильный толчок в спину бросил её в глубину комнаты.
— Живо, дрянь! С жёлтым билетом на улицы пойдёшь!
Почти тут же внутри что-то полыхнуло, и в комнату провалились потолочные балки, загородив дверь. Анна Ивановна, завизжав, отскочила, прижав руки к пышной, но изрядно увядшей груди.
— Шкатулка, — Простонала она, — почти на пятьдесят тысяч драгоценностей!
— Так вы говорите, сперва от окна что-то отлетело, а потом с чердака огонь пошёл?
Полицейский офицер, приехавший едва ли не с пожарными, был очень вежлив и корректен. Соседи, приютившие погорельцев, любезно предоставили пострадавшим свою одежду, а чуть погодя, и гостиную для общения полицейским.
— С чердака, — Из несколько поблекших глаза Анны Ивановны катились крупные слёзы, — Вспышка! И Глашенька там осталась! Я её так любила, так любила… поверите ли, чуть ли не как к родной относилась! Такая трагедия!
— Собак! — Женщина внезапно соскочила с дивана, где полулежала, и ухватила полицейского за мундир, — Спустите собак!
— Всё, что можем, сударыня, — Полицейский офицер мягко, но непреклонно оторвал цепки женские пальчики от мундирного сукна, — Всё, что можем и даже чуть больше!
— Никаких зацепок, — Докладывал он несколько часов спустя товарищу[79]начальника пятого делопроизводства[80], в котором некогда и служил муж Анны Ивановны, — очень профессиональная работа. Время нападения, пути отхода, рассыпанный табак вперемешку с перцем. Безупречно!
— Н-да, — Чиновник откинулся в кресле и некоторое время размышлял, не отпуская стоящего перед ним офицера, — а знаете, голубчик? Такой профессионализм тоже ведь зацепка! Химия ещё эта… Я так думаю, нужно бывших подопечных покойного нашего коллеги потрясти. Тех, кто вышел.
— Насколько я знаю, в этой среде не принято мстить жёнам и детям, — Неуверенно ответил офицер.
— Голубчик, — Улыбнулся начальник отечески, — ну право слово… Впрочем, вы недавно ещё в нашем управлении, и потому многое не знаете. Анна Ивановна, можно сказать, работала со своим мужем бок о бок. Принимала активное участие в некоторых, так сказать, мероприятиях. Негласно, разумеется. Не кроткая голубица, а как бы даже совсем наоборот, местами даже с перехлёстом. Могли и затаить, да-с…
Сороковая глава
— Заждалися меня на Том Свете, — Просветлённо сказала бабка, присев напротив завтракающего Саньки, — Матушка моя, покойница, снилася, да улыбалася так ласково, рукой манила.
— Ба! — С тоской сказал мальчик, тяжело воспринимающий подобные разговоры.
— Ничево, Санечка, — Сухая морщинистая рука ласково погладила внука по голове, — ничево. Старая я совсем, тока из-за тебя на свете и живу, а так и жизнь уже в тягость. А теперича всё — взрослый ты, да и дружок у тебя хороший, верный. Справишься!
Мальчишка насупился, но бабка сновала по дому со счастливой и немного потусторонней улыбкой человека, выполнившего своё земное предназначение. Как назло, вскоре после завтрака на забор уселся ворон и раскаркался. Санька, возившийся с подгнившим забором замахнулся было обломком жердины, но бабка остановила ево.
— Не надо, Санечка! Посланец то, не гневи Боженьку!
Старушка развила бурную деятельность, и вскоре всё Сенцово знало, што Чижиха собралась помирать. Санька ходил хмурый, но после полудня в окно ударилася птица, и мальчик окончательно пал духом.
Што уж тут теперича… Сон сперва, потом ворон, птица вот… верные приметы! Да и бабка старая, чево уж там! Деревенское общество настолько уверилося в грядущей смерти Чижихи, што послали за священником.
— Бабуль! — Схватив её за руку, он встал на колени перед лавкой, и поднял вверх заплаканное лицо, — Не умирай! Как я без тебя? Деньги есть, потом Егорка нас в Москву заберёт… заживём! Ты ещё моих детей поняньчишь!
Бабка молча гладила внука по голове и улыбалася. После обеда она легла и больше не вставала, отказываясь от еды и питья. Только лежала да улыбалась кротко, приоткрывая иногда выцветшие от старости серые глаза.
Штоб не лезли в головушку думы, Санька взялся было за работу, но всё валилося из рук. А по избе сновали старушки с молитвами, прошёлся по-хозяйски староста, скрипя густо смазанными дёгтем сапогами и оглядывая немудрёное сиротское хозяйство. После ево прихода в избе появилась старостиха, а за ней и Катерина Анисимовна, почти тут же начавшие сварится, негромко шипя друг на дружку гадюками.
Из доносившихся словес было понятно, што делят они опеку над Санькой. Старостиха напирала на мужнин авторитет и налаженное хозяйство, Катерина Анисимовна давила давней дружбой с племянником, да и по части богачества с недавних пор они могу поспорить с семьей старосты.
— Чай, не чужие люди, — Шипела она злой кошкой, больно прижимая к себе Саньку, — прокормим как-нибудь!
— Как-нибудь вы племянника прокормили! — Не сдавалася старостиха, выдёргивая безучастного ко всему Чижа, — Так, што в город запродали, да ишшо и негодящему мастеру через негодящево прикащика!
Глаза у старостихи белесые от злобы и зависти. Пиисят рублёв! Просто так, дуриком на мальчишку негодящево свалилися! Небось когда приедет Егорка за дружком своим, как обещался, так за выкуп из общины и побольше отвалит! Куда он денется?!
Да и осталися небось деньги-то у Чижа, в семье старосты ето точно знали, как и все в деревне, включая полудурошново пастуха. Пять рублёв по весне Чижи не потратили даже — так, пшена купили, чтоб не одни тока жолуди с лубом жрать. Осталося, и немало!
Небось можно в хозяйство пристроить, ведь даже по закону отдавать тока через годы придётся, когда Санька в возраст войдёт. Купить тёлочку, да и пока не вырастет, то и тово… пользоваться! Да и придётся ли отдавать? В город уедут, да может и с концами!
Священник с причтом приехал под самый вечор, и долго препирался гулким басом со старостой и возницей во дворе, ругая раскисшие дороги и скупердяйство деревенских.
— Дорога одна чего стоит! — Напирал батюшка, — Время потраченное!
Староста бубнил што-то негромкое, неслышимое Саньке.
— Два рубля, — Отрезал священник, — такая даль! Мало рубля с полтиной за такую поездку!
Снова бубнение.
— Три? — Удивился чему-то батюшка, снизил голос, и через пару минут вошёл в избу. Сунув Саньке для поцелуя пахнущую конским потом и табаком руку, он окинул мальчишку взглядом и последовал к бабке, читая молитвы.
На причастие и соборование собралося мало не всё село. В избу набилося стока людей, што самово Саньку чуть не выдавило наружу, к остальным. У самой двери мальца перехватил Аким Дмитриев, и используя ево как таран, пробился к самой лавке, где и остался, жадно глядя на происходящее.
Пока священник совершал таинство, деревенские живо реагировали на каждое слово и каждый жест, сильно мешая действу. Наконец соборование закончилось, и деревенские загомонили было, но почти тут же умолкли — после тово, как священник прижал глаза старой женщины двумя пальцами, а потом положил на веки пятаки.