Василий Панфилов – Детство (страница 44)
Буду как обезьянка учёная, и внимание такое же. А ну как всплывёт тогда сторож и прочее?! Ей-ей, начнут ведь копать любопытные! Даже не будь за спиной нехорошего, и то бы сто раз подумал, потому как распробовал волю-вольную, и обратно под чью-то дудку плясать, хотелки чужие выполнять, да пороту быть? Сам выучусь! Книги есть, и хватит, а чего не знаю, то у добрых людей спросить можно — што читать, да где ето што искать.
Поленья наконец прогорели, и я прикрыл печку. Всё, теперь не угорят! Можно и позавтракать.
На площади рядами сидели торговцы, и промеж них бабы со снедью — жареным и вареным мясом, пирогами и пирожками, рыбой и хлебом, бульонкой из объедков и прочей едой на самые непритязательные вкусы и лужёные желудки.
— Пирожки! — Надрывалась голосистая Дашка, — С яичком, с сижком, с мясом!
— С мясом давай-ка, — Сглотнув слюну, не выдержал-таки крестьянин, приехавший в Москву с земляками на заработки и снимающий место на нарах здесь же, на Хитровке.
— Подовый пирожок с лучком, перцем, собачьим сердцем! Цена три копейки, наешься на гривенник! — Продолжила кричать Дашка, отдавая сдачу вместе с пирожком, и по привычке заигрывая с мужиком.
Недавно ещё тем пирожком, што промеж ног, торговала. А теперя всё — в тираж вышла. Вроде как и не старая, двадцать четыре всево, а потрёпаная так, што ой! Не одна дивизия промеж её ног промаршировала, всю истоптала. Ну, не мне судить!
— С перцем, собачьим сердцем! — Останавливаюсь около и подмигиваю бывшей проститутке, — Ты скажи ишшо — севодня акция-промокация! Купи пять пирожков, собери котёнка!
Дашка ржёт кобылою и пересказывает мои слова другим торговкам, а потом и кричать начинает. А што? Кто не знает, што пирожки с мясом из объедков трактирных делают, да всякого-разного сомнительного мяса, да покупает, те сами себе злобные дураки! А кто знает, да покупает, тот и таракана за мясо щитает, так-то! Нет на Хитровке шибко брезгливых.
— Акция-промокация! Купи пять пирожков, собери котёнка!
— Не щеню? — Скалит зубы какой-то нищий, остановившись рядышком и откладывая на грязной ладони копейки, — Мне с утра шибко котячьего мясу хотца!
— Щеня затра будет, — Отвечаю за не шибко скорую на мысли Дашку, — севодня пирожки с мявом.
— С мявом! — Смеётся тот, показывая сточенные, прокуренные зубы, протягивая мелочь торговке, — Два с мявом!
— Кипит кипяток, погреть животок! — Разорялся сбитенщик, потряхивая связкой чашек и поглядывая на меня.
Взяв еду у Матрёнихи, спешу назад, во флигель. Светает уже, и потому народ расходится потихоньку.
— Остынет-то! — Кричит баба вслед.
— Погрею! Всё не на морозе есть!
В доме уже проснулись почти все, так што здороваюсь с порога, как и положено.
— Доброго утра, господа.
— И тебе доброго, — Зевает сидящий на нарах судья, — Как там погодка?
— Расчудесная, Аркадий Алексеевич! Снежок свежий выпал, лёгкий морозец, небо ясное.
— Не сбегаете ли вы опохмелиться, Егор Кузьмич? — Светски осведомляется Ермолай Иванович — пожилой, сильно потрёпанный жизнью бывший чиновник из разночинцев.
— Извольте, — Кланяюсь слегка, — Почему бы и помочь хорошему человеку? Господа! В спиритусе вини все заинтересованы?
Кряхтя, народ потянулся с нар, складывать деньги на стол.
— Бля, — Раздался женский голос, и занавеска нумера Максима Сергеевича распахнулась. Полуголая фемина с красивой полной грудью, вывалившейся в вырез рубахи, светила соском и свежим бланшем на опухшем от пьянства лице, и рылась в портсигаре, — нету! Господа, угостите даму папиросой!
— Извольте! — Кто-то кинул ей в лицо кисет с табаком, и фемина, не чинясь, начала сворачивать самокрутку.
— А что это за словесные экзерсизы[70]? — Полюбопытствовала она светски, затянувшись и перекидывая полную ногу так, што приоткрылось на миг женское естество.
— А это, извольте видеть… — Оживился судья, начавший прихорашиваться, но я слушать не стал и выскочил за водкой. Вернулся быстро, и соседи мои тут же начали похмеляться, не обойдя вниманием проститутку.
— Я, изволите знать, серёдка на половинку, — Откровенничала та, — Вроде как воспитанницей у собственного папеньки числилась. Нагулял на стороне, да и не нашёл ничего лучше, как домой притащить…
— Серёдка на половинку, — Бубню тихо, заткнув ватой уши и усаживаясь за учебник по географии, повернувшись к ним спиной, — Селёдка ты! На половинку! Протухшая.
Читаю и ем потихонечку. А фемина ета… ну што там нового услышу? Жалостливую историю? Даже если и не врёт, мне-то што? У каждой второй история жалостливая, да бывает, што и правдивая.
«Первому из европейских народов, от которого дошли до наших дней письменные памятники…»
Строфы эти прозвучали неожиданно громко, и как раз в тот момент, когда светская беседа аристократии помойки ненадолго прервалась. Мальчишка же, не обращая внимания на окружающую действительность, взлохматил руками коротко стриженные русые волосы, и снова углубился в книгу, отставив в сторонку пустую миску.
— Интересно у вас, — Фемина подняла бровь, — даже подобранные на улице мальчишки удивляют поэтическими талантами.
— Подобранные?! — Воскликнул судья, — Да он заявился сюда и сообщил нам, что собирается здесь жить! Сообщил, понимаете?!
— Как интересно…
— А как насчёт продолжения, — Аркадий Алексеевич протянул руку и тронул проститутку за грудь, вытащив затем из рубахи и вторую увесистую дыньку, — бдзынь! Максим Сергеевич, я думаю, не будет страдать муками ревности?
— Да полно, господа! — Усмехнулся тот, скидывая пропахшую потом рубаху с нечистого тела, — какая ревность! Устроим симпосиум, как древнегреческие мудрецы. Благо, в вине у нас недостатка нет — спасибо нашему юному другу! Гетера имеется, да и по части если не мудрости, так хотя бы знаний, каждый из нас мог бы сойти за светочь античной мысли.
— Если со всяческими французскими непотребствами, то по трёшке с человека! — Деловито предупредила проститутка, жеманно отбиваясь от мужских рук, но охотно опрокидываясь на спину и перебирая ногами в воздухе, показывая мохнатый треугольник.
— О чём речь!? — Судья скинул штаны, оставшись в рубахе и старом меховом жилете, — Становитесь-ка, душечка, на четвереньки. Буду вас по греческому, значит, образцу!
Заткнутые ватой уши помогали плохо, особенно когда соседи мои расшалились и начали бегать по флигелю голышом, играя в какие-то странноватые игры, непонятные человеку трезвому. Сплюнув, собрав книги, и спрятал их у себя на нарах — всё равно не дадут заниматься, мудрецы античные!
Не так штобы часто, но раз или два в неделю во флигеле творится какое-то непотребство. То блядей приведут, то в карты играют всю ночь, да не друг с дружкой, а какими-нибудь Иванами, от которых пахнет не потом, а кровью. А раз как-то было, што проповедник двинутый целую неделю жил, и целыми днями молились соседи мои, да в грехах каялись. Потом ничего, отошли — снова водку пьянствовать стали, да безобразия нарушать.
— Куда собрался? — Поинтересовался Живинский, остановившись ненадолго и прикрывая срам ладошкой.
— Да в бани! — Отвечаю судье, пока собираю чистое бельё, да мыло с мочалкой, — Небось до самого вечера будет резвиться тут.
— Это вряд ли, — Прозвучало с ноткой грусти, — Разве что Максим Сергеевич, да и то не факт. Укатали сивку…
— Ладно! — Машу рукой, — До вечера, господа хорошие!
— Симпосиум затеяли? — Поинтересовался жадно прислушивающийся к шуму во флигеле знакомый голубятник[72]. У него недавно начали расти усы под носом, и появился смутный, но какой-то глупый интерес к женскому полу.
— Он самый, — Вздыхаю.
— С кем?
— Да новенькая, — Описываю фемину.
— А… сочная маруха, свеженькая. Говорят, раньше в дорогом борделе трудилась. Сам-то што, не выросла ишшо женилка-то? Хе-хе!
— Замолчи свой рот и лови ушами моих слов, Сёмочка, — Отвечаю, как старый аптекарь и абортмахер Лев Лазаревич, — Не делайте мне смешно своими глупостями! Одень глаза на морду и посмотри, на кого ты разговариваешь! Ты знаешь мой характер по диагонали, так и думай тогда, на кого и когда говорить!
— Тьфу ты! — Семён аж отшатнулся, — Ты так говорил, што мне почудилося — пейсы у тебя выросли! Натурально, как у Льва Лазаревича!
Скалю зубы весело, и Семён тоже смеётся негромко, присаживаясь на корточки. Не дружки мы с ним, но так — разговоры разговариваем иногда о всяком-разном.
— Слыхал, Махалкина порезали?
— Да ну?
— Вот те и ну! — Сёмка доволен, щурит на меня узковатые глаза, на губе висит самокрутка из дрянной махорки и газетного листа. Минут за двадцать он вываливает на меня все сплетни, и удаляется развинченной походкой уставшего человека, просветившего невежественного меня, и от того страшно уставшего.
Сунув узел раздевальщику, получил жестяной номерок и повесил на шею.
— Вот, поймали, — Качнул банщик кустистой полуседой бородой, указывая на привязанному к столбу голого мужчину, украшенного кровоподтёками, — Ваш, Хитровский!
— Ваш! — Усмехаюсь ему в лицо, — Тогда уж ваш — московский! Хитровка, она большая и разная — тебе ли, москвичу, не знать!
Шлёпая босыми ногами по тёплому деревянному полу, прошёл мимо, заглянул в лицо. Нет, не знаком. Да и если бы… известная судьба у банных воров — поймают когда, так и привязывают до самого вечера. А дальше как повезёт. Бывает, што и встретится вору тот, кому по его вине, иль по вине коллег, домой в отрепьях бежать приходилось. Да не один!