Василий Панфилов – Детство 2 (страница 9)

Фирка в такие минуты обычно сидит и смотрит просто, а то мидий начинает собирать или ещё што. А когда плясать начинаем, так сразу здесь! Раз! И будто всегда тут была, хотя тока-тока чуть не за горизонт уходила.

Я с ней пляшу, а Санька с подругой её, Рахилью. Но ето он так, чисто из вежливости, потому как больно носата девчонка!

Потом снова купаемся и назад. Обед, значица, и сиеста. Потом когда как, чаще по Молдаванке шаримся, да с местными знакомимся. В парк Дюковский ещё, но ето уже под вечер самый.

Ну и вечером во дворе чуть не заполночь сидим. В карты играем, байки рассказываем. Душевно!

Две недели завтра будет, как в Одессе живём, а дальше Дерибасовской и не выбирались. Всё какие-то дела-делишки находятся, што вроде как и да, но таки нет. Драчка сперва, потом в шахматы загорелось мне, потом Ёся знакомил нас со шпаной местной и входами-выходами через улочки-проулочки.

Кто понимает если, то ого! Завсегда теперь помогут, если вдруг што. На Хитровке мне для таково вот чуть не год прожить пришлось, а тут раз! И друг ты всем сердешный. Хорошие люди.

Санька иногда гыкает, што вокруг меня сплошные Циперовичи, Рабиновичи, Бляйшманы, Кацы и Шацы, но тут уж как есть! Попал сюда через идишей, так через них и живу.

Даже с гитарой тоже через них вышло. Начал было в шахматы на деньги, штоб насобирать, а утром стоит футляр у порога, да с письмецом. И гитара там, да такая, што ого! Не каждому благородию по карману в такую цену. А в письмеце записочка, что подарок ето от Фимы Бляйшмана для любимово приёмново племянника. Меня, значица. Душевно!

Но вот ей-ей! Хочется посмотреть за всю Одессу, а не только за Молдаванку! А то совсем уже идишем становиться стал.

— Што фыркаешь-то конём? — Поинтересовался Санька, похлопывая себя по надувшемуся барабаном пузу со счастливой улыбкой вкусно пожравшево человека.

— Да думаю, што совсем уже жидом стал на Молдаванке етой! — Поворотился я к нему, — Меня севодня спросили о чём-то, так я на идише и ответил! На русском спросили! А?!

Чиж залился беззвучным смехом, ажно до слёз. Глянет на меня, да и снова смехом давится.

— Шло… Шломо! — Выпалил он наконец, — Ты так тово и глядишь, гиюр[11] примешь через годик, да и поедешь в Эрец Исраэль!

— А сам-то! Сам! Давно ли такие слова выучил, а теперь вот — дразнишься даже!

Хохотали долго, дразня друг дружку, да и угомонились потихонечку.

— … Мендель! Мендель, горе в еврейской семье!

— А? — Сел на топчане, протирая глаза, да тут же почти и встал. Жара спадать начала, и не нужно на часы глядеть, штобы понимать, што дело к вечеру движется.

Сунулся было к чайнику, потому как пить охота, но остановился. Вода местная гадкая, невкусная, да ещё и холера, мать её ети! Не так штобы прямо сейчас гуляет, но и далеко от Одессы ета зараза и не отходит. Так што пить надо или чай, или как мне насоветовали — лимон туда давить. Кисло, а куда деваться?

— Полей, — Попросил Санька, нагнувшись над ведром и тут же зафыркав под тонкой струйкой, — уф! Тебе полить?

— Угу!

— Севодня в парк Дюковский, или как?

— Или как! Хочу Одессу посмотреть, а то вот ей-ей, смешно уже! Приехали в город, а как с вокзала прошли, так с Молдаванки считай и не выбирались! Всё! Руки в ноги и пошли!

— Просто? — Чуть удивился Санька.

— Агась!

Одев парадную рубашку, покосился на ботинки, но одевать не стал.

— Фира! — С порога окликнул девчонку, тихохонько разговаривающую с подружкой под деревом в центре двора, — айда в город!

— Ага! — Без тени сомнений отозвалась та, — Маме только скажу!

Ботиночки простучали по лестнице, и через полминуты Фира ссыпалась обратно, успев натянуть нарядное платьице и причесаться под город.

— Пошли? — И под руку меня! Так и пошли со двора, как взрослые ходят.

Пока из Молдаванки не вышли, всё думалось, што вот-вот появятся опять парнищи местные, да завернут назад под каким-нибудь предлогом, но нет! А я уж думать начал было, што они меня от себя пускать не хотят, но наверное, просто совпадение.

Пошли по Балковской неспехом, да Фира рассказывает мне всякое интересное о городе.

— Шломо! Рувим! Уф! Еле догнал, — Запыхавшийся Ёся смотрел на нас с укоризной, — Ну и зачем вы так?

— Мы за надом! А вот ето што было? — Интересуюсь я не без раздражения.

— Охрана, — Вздохнул Ёся, косясь на Фиру, — дядя Фима и те, кто над ними, делят сейчас найденную тобой полянку. Ничего такого, штобы вот серьёзно, но какие-то мелочи могут омрачить молодую жизнь.

— А сразу таки нет?

— Так думали, што сразу! — Всплеснул руками Ёся, оглядываясь назад, на приближающихся близнецов, — А вышло так, што вот! Говорю же — мелочи, но не хотелось портить вам отдых у самого Чорного моря!

— А што может быть? — насторожился Санька, делая морду кирпичом и моментально выцветая глазами, — Серьёзное што?

— Та не! На всякий случай штоб! — Замахал руками Ёсик, — Ви же знаете, што когда знают двое, знает и каждая свинья! Таки здесь знают побольше чем, двое, так и свиней может найтись побольше!

— Обрезанных, — Фыркнул Чиж.

— Ну не без этого! — Развёл руками Ёсик с обречённым видом, — Таки што? Да?

— Таки да, — Вздыхаю я, поглядывая на Фиру, чуть не лопающуюся от любопытства.

— Это ты деньги нашёл, да дяде Фиме и показал? — Быстро поняла всё она.

— Агась. Тьфу! То есть, таки да!

— О! — Фира чуть крепче взяла меня под локоть и надулась, ну чисто как жаба, с видом превосходства оглядев профланировавшую мимо барышню старшево гимназического возраста, шедшую под ручку с мичманцом.

Я поглядел на ту барышню, потом на Фиру, и понял, что Фира таки лучше, и между нами — сильно. Выпуклостей пока нет, но судя по тёте Песе, будут непременно! А лицо куда как получше, чем у той барышни, да и…

Я призадумался.

… пожалуй, што и вообще! Не вообще-вообще, но пожалуй, што таки да! Но потом.

Барышня, што с офицером, оглядела нас, и чему-то засмеялась тихонечко. Вот дура!

— Ну што, — Поглядываю на близнецов и на Ёсика, — в город всё-таки можно?

— С нами да, — Твёрдо ответил тот, — на всякую шпану мелкую нас хватит, а на крупную там уже договорились.

— Ну тогда, — Стукнув себе по набитому серебром карману, — по мороженому? Угощаю!

Самуил и Товия закивали радостно и пристроились в кильватер, высматривая мороженщика. Таковой нашёлся быстро — Одесса, лето!

— Четыре пломбира, — Сказал я важно, отстояв короткую очередь. Худой мороженщик, по виду из греков, протянул нам лакомство, улыбаясь в прокуренные жёлто-сивые усы. Съев лакомство тут же, не отходя далеко, похлопал себя по животу, огляделся на Фиру и Саньку, да и заказал ещё. Гуляем!

Пошли важные, на господ встреченных без страха глядим. Чай, не Москва! Да и мы не оборванцами выглядим Хитровскими, а нормальными такими мещанами, не из самых бедных.

А запахи! На Молдаванке всё ж таки скучено, запашки немного тово. Рыбой пахнет, да сцаниной и иным чем человеческим. А здесь, на какой-никакой, а широкой улице, воздушок обвевает. Морем пахнет, акациями, зеленью всякой вкусной. И камнями!

Вот ей-ей, сказал бы кто, што камни раскалённые пахнуть могут здоровски, так пальцем у виска покрутил бы! А когда вместе с запахами моря и прочими, так очень даже и да!

На Ольгиевском спуске Санька на тумбу наткнулся.

— Цирк шапито, — Прочёл он чисто, без складов. На афише танцевала красивая женщина в бесстыдном наряде с голыми почти што ногами, скакал на лошади мужчина с совершенно тараканьими усами и вздыбливался силач, похожий на вставшево на дыбки медведя, невесть зачем взявшево в лапы всякую тяжёлую чугунину, — Што ето?

— Ето, — Я полез было в затылок — почесать, ну и за объяснениями, а потом и рукой махнул, — ето смотреть надо! Пошли!

— Первый ряд, — Важно сказал я в кассе, не смущаясь за босые ноги. Подумаешь! — И штоб рядышком!

Уселись так, што я в серёдке, Фирка справа, Чиж слева, а охрана от дяди Фимы по бокам. Народ тока-тока собирается, и по проходам ходят ковёрные, помогая им найти места и отпуская несмешные шутки.

На первом ряду чистая публика стала рассаживаться, ажно неудобно на миг стало. Особенно когда прошла белокурая барышня моих примерно лет, с толстым господином, похожим на неё. Ну то есть наоборот.

Покосилась такая на мои и Санькины босые ноги, и глаза выпучила, да ладошку ко рту. Сели как назло рядышком, да на нас косятся. Я озлился — ногу на ногу по-светски положил, да и пальцами зашевелил. Вверх-вниз, а потом и вовсе растопырил их, будто ромашку с лепестками через раз.

Та к отцу, шепчет што-то. Покосился на меня етот господин брезгливо, да и усмехнулся.

— Ряженые! Цирковые на первых рядах всегда держат несколько подставных, из своих.