Василий Панфилов – Детство 2 (страница 37)

Расчувствовавшийся санитар неловко принимает дар. Мелочь! А какое внимание от уважаемово человека, известного всей Москве! Тут и сам себя зауважаешь.

Гиляровский заполнил собой всю немаленькую больницу. Басовитым шмелём он гудит из палаты, кабинета врача и внутреннего дворика. И полное впечатление — одновременно!

Я уже в пролетке, закутанный от неблагостной октябрьской погоды. Жду. Владимир Алексеевич садится наконец, и под ево немаленьким весом проседает экипаж… Но нет! Будто телепортировавшись, он оказывается в десятке сажен, штобы обсудить што-то важное с пожилым доктором.

Кучер, свесившись с облучка, только головой вертит, да ругается восхищённо вполголоса.

— Трогай! — Владимир Алексеевич сел таки в пролетку, — Столешников переулок, дом девять!

Ехали пока, так целая екскурсия получилась. Так вкусно рассказывал о домах, мимо которых процокивала наша лошадка, што прямо ой! Даже извозчик заслушивался, повернувшись вполоборота.

Дом такой ничево себе, богатый! Не так штобы прям баре живут, но видно, што люди не из последних. Пока поднялись на третий етаж, так я даже заробел немножечко — как примут-то?!

Мария Ивановна, супруга моево временного опекуна, встретила меня благожелательно и очень флегматично.

— Я иногда подумываю заявиться с крокодилом на поводке, — Доверительно наклонившись ко мне, зашептал Гиляровский на всю квартиру, — так думается, что она и тогда только улыбнётся, да устроит крокодила поудобней в нашей ванной!

Губы у меня сами растянулись в улыбке, а Владимир Алексеевич захохотал басовито.

— Наденька, — Представил он дочь, притянув её к себе. Такая себе… в папу.

«— Лучше б в маму», — Вылезло язвительно, но к счастью, не на язык.

— Твоя комната, — Провёл он меня в небольшую комнатушку с железной кроватью, шкафом и письменным столом, — Юлия Алексеевна и Степанида Фёдоровна уже доставили вещи. Место нашлось бы и для Александра, но увы и ах…

Гиляровский развёл руками.

— … судебная система.

Я покивал, зная о том напрямую от мастера Жжёнова. Опекун же мой, чуть замявшись, прикрыл дверь и присел на стул, показав жестом на застеленную кровать.

— Я должен рассказать тебе о ходе расследования, — Начал он непривычно серьёзно, — единственное — ты должен пообещать мне не лезть в этот гадюшник как минимум до совершеннолетия.

Киваю, чуть помедлив.

— История твоего отца, — Опекун повернулся на стуле, прикрыв глаза, — оказалась много сложней, интересней и трагичней, чем мне представлялось.

— Нет-нет! Никаких там барских бастардов и прочих, — Он пренебрежительно махнул рукой, — низкопробных сюжетов. Нормальный крестьянин… из свободных!

Владимир Алексеевич приоткрыл глаза и уставился на меня пронзительно, явно вкладывая в ети слова што-то большее. Ну да потом переспрошу!

— Солдатчина, Балканская война, — Опекун пожал могучими плечами и снова подёргал ус, — А знаешь? Ведь мы с ним, скорее всего, пересекались! Н-да… Вернулся, а деревни и нет.

Холера. Все померли.

— От холеры? — В голос вылезает недоверие. Холера, она конечно та ещё зараза, но штоб прямо целая деревня, до единого человека?!

— Просто — зараза какая-то, — Он грузно ворохнулся на стуле, — а чиновники, даже если от медицины, утруждать себя не любят. И — карантин. На несколько лет. Если бы не карантин, он может и осел бы на земле предков, а так сложилось, как сложилось. Записался мещанином…

— Точно?!

— Точнее не бывает, — Опекун снова подёргал себя за ус, не разделяя мою радость, — и вот здесь-то начинается интрига. Земля. Записался он мещанином, а потому земля общины отошла государству.

— Ого! — Я ажно привскочил, а потом и опустился медленно. А сам бы? Как? Вернулся, а дома нет. И людей. А я с войны тока-тока. Как, остался бы?

— Так-то, брат, — Понял меня Владимир Алексеевич, — понял, каково?

— И тут-то, — Он снова дёрнул себя за ус, — всё и начинается. Записался твой отец мещанином, но внезапно — по бумагам, оказался крестьянином. Оттого и брак его позже хотели признать небывшим.

— Вот даже как, — Медленно проговариваю я. Поддразнивали меня иногда в деревне байстрючёнком! Тогда — просто оскорбление обидное, потому как и не понимал, после болезни-то.

— Да, — Кивнул опекун, — так вот. По одним бумагам — мещанин. По другим — крестьянин. И скорее всего, вскрылась как-то эта двойственность.

— Почему? — Карканье вместо голоса.

— Земля. По документам он, как последний представитель общины, продал её задёшево одному из местных пропойц, единственное достоинство которого заключалось в дворянском звании. Тот на удивление удачно помер, успев проиграть землю в карту заезжему шулеру. Ещё несколько ходов такого же рода, и земля переходит человеку, приятному во всех отношениях. Не подкопаешься.

— Кто? — Каркаю я.

— Потом всё, — Опекун серьёзен, — до совершеннолетия! Все имена записаны, рассуждения, ход расследования. У нотариуса хранится.

Поиграли в гляделки, но пару минут спустя я отвернул глаза. Ладно… наверное, он прав. Взять хотя бы Иван Карпыча. Будь я взрослым в полной силе, да со всеми моими навыками, сколько таких мужиков смог бы в брусчатку втоптать?

— Затем, — Продолжил Гиляровский, правильно поняв моё молчание, — я должен перед тобой повиниться.

Скрипнув стулом, он развернул его и оседлал, опёршись на спинку. Взгляд серьёзный и чуточку виноватый.

— Боюсь, что в расследовании твоего дела я оказался недостаточно осторожен. В своё оправдание могу лишь сказать, что такого масштаба просто не ожидал! Полторы тысячи десятин! За меньшее убивают.

— И… я наследник? Через отца, как представителя общины?

— Н-нет. Он всё-таки записался в мещане, а эту историю признали «досадным недоразумением». Возможно, при очень удачном стечении обстоятельств эта история может всплыть через много лет, испортив некоторым чиновникам репутацию.

— Ты же… — Он замолк, собираясь с мыслями, — Всё, что я буду говорить сейчас — исключительно предположения.

— Получается, что потревожил я змеиное кубло, и… предположительно! Отправился кто-то доверенный — присмотреться.

— Решала.

— Пусть так, — Согласился опекун, — Человечек такой неприметный, один или несколько, да с опытом тайных дел. Узнать про тебя несложно, а в процессе и на Ивана Карпыча вышли.

Опять-таки предположительно!

— Уверенно можно сказать, — Он потёр нос, — только одно. Дядьку твоего видели в кабаке не раз. Сидел, пил, да рассказывал горячечно что-то там кому-то там… понимаешь?

— Разогрели?

— Хм… можно и так сказать. И подвели, столкнули. Как, гадать не буду — думаю, ты и сам при желании может найти варианты, а какой из них окажется правильным…

Снова пожатие могучих плеч.

… — по-большому счёту и неважно.

— Расчёт? На Иван Карпыча?!

— Э, брат! — Владимир Алексеевич усмехнулся, — Ты даже и не понимаешь, как удачлив! При большой для тебя неудаче мог и забить. До смерти. Разогретый-то.

Хмыкаю смущённо, так ведь оно чуть и не вышло!

— Да и в пиво могли подсыпать чево, — Добавляю задумчиво, — озверину каково!

— Могли, — Соглашается опекун, — а могли ещё после порки в полиции отдать обратно сапожнику. Формально если подходить вовсе уж. Смог бы с таким ужиться? Сейчас, после воли?

Мотаю головой так, што мало не отрывается.

— Так-то! А значит, побег и окончательно — репутация неблагонадёжного бродяги.

— Знакомства, значица, выручили, — Произношу задумчиво, — А дядька? Иван Карпыч?

— Здесь, — Гиляровский дёргает ус, — вовсе уж хитрозакрученно получается, детективно. Я достал документы о твоём мещанстве, и в этом случае Иван Карпыч не может быть опекуном, как представитель более низкого сословия. А сейчас вот думаю… вовсе уж шахматная партия получается.

— Так, — В голове у меня начинает крутиться по-умному, — ето если дядька меня не прибивает, то я с испугу подальше от нево? В мещанство?

— Как-то так, — Уважительно кивнул Владимир Алексеевич, — Аферу эту можно повернуть и обратно. Если ты крестьянин, то как ни крути, а можешь, пусть даже и очень косвенно, претендовать на ту землю. Маловероятно, но нервы попортить мог бы. Да хотя бы запрет на продажу оной, пока тянется судебная тяжба.

— Не уж! — С тяжёлым сердцем, но вполне решительно, отказываюсь от етаково сценария, — Очень хочется жить!

Двадцать седьмая глава