Василий Панфилов – Чужой среди своих (страница 54)

— Доброе утро, — поприветствовал я их, остро почувствовав фальшь этих слов.

— Доброе, — вразнобой ответили они, и я, предупреждая все разговоры, выставил перед собой руку.

— Потом… всё потом. Сперва умоюсь и… кофе есть?

— Есть, — вставая, отозвался дядя Боря, — сейчас сделаю.

Умывшись и почистив зубы, я сел за стол, подтянув к себе чашку, от которой поднимался ароматный пар, и сделал первый глоток. Не знаю… то ли кофе такой хороший, то ли, что вернее, дядя Боря знает в нём толк, но всё эти пряные нотки ванили, перца, кардамона и бог весть, чего ещё, сделали это утро немного лучше.

«— Мне теперь, как еврею, слово „Бог“ нельзя писать и говорить, кажется… — пришло в голову странное, — Интересно, а думать тоже надо Б-г? Или только говорить и писать?»

— Съешь чего-нибудь, — мягко сказала мама, подвигая ко мне блюда со всякой всячиной, оставшейся от вчерашнего празднества. А надо сказать, осталось немало… Насколько я знаю, здесь, поскольку холодильников почти ни у кого не бывает, принято раздавать гостям остатки еды, иначе всё равно пропадаёт. Ну а вчера, очевидно, не сложилось… не до того было.

— Непременно, — согласился я с ней, — но позже, не хочу пока есть.

— Ладно… — потерев лицо, я коротко рассказал о вчерашнем происшествии, а потом, отвечая на вопросы, уже более развёрнуто.

К моему удивлению, женщины повели себя адекватно, а не как… ну, как почти всегда ведут себя женщины! Вся эта буря эмоций, переживания… нет, ни черта подобного, очень собранные, вопросы задают по существу, и, хотя их иногда потряхивает, но в руках себя держат, и очень даже хорошо!

«— Опыт, — понял я, — и ох какой немалый… а ещё очень тяжёлый — из тех, что не дай Бог никому! Хм… или Б-г?»

Больше всего их интересовало поведение участкового, и, вспоминая специфический опыт Посёлка, не могу с ними не согласиться! Я уже успел накрепко уяснить, что участковый милиционер, это достаточно значимая фигура, а для бывших ЗК и подавно.

Что-то он может спустить на тормозах, а что-то, напротив, раздуть до размеров уголовного дела. Все эти жалобы и «сигналы от неравнодушных граждан», в умелых руках немалая сила, и чем толще у человека ведущаяся участковым «Хроника» (притом неважно, действительная или мнимая) тем проще на него воздействовать.

Особенно если контингент на районе в своей массе неблагополучный, с разного рода болевыми точками, на которые можно надавить. Не давится напрямую, можно воздействовать через соседей…

А если брать во внимание административный ресурс, доступный всякому служивому, тем более со стажем, да количество должников на участке, то и выходит, что участковый милиционер — не та личность, с которой хотелось бы испортить отношения!

Достаточно подробно ответив на все вопросы, я наконец-то ощутил голод, и, заварив себе большую чашку чаю, приступил к завтраку. Взрослые, в первую очередь тётя Фая с дядей Борей, совещаются с озабоченным видом.

Они то приглушают голоса, а то и вовсе выходят на кухню, чтобы, как полагаю, я не услышал лишнего. Да в общем, особо и неинтересно…

Особого аппетита нет, но мама, наперегонки с тётей Фаей, подсовывающие мне вкусности со словами «А это ты вчера даже не пробовал» или «А то ведь пропадёт!», не оставили мне шансов встать из-за стола как положено, то бишь с чувством лёгкого голода. Изрядно переев, я наконец нашёл в себе силы, и так решительно отодвинул очередную предложенную вкусняшку, что они наконец отстали.

Встав у окна, без особого воодушевления поглядел на серую утреннюю хмарь — с нависшими над домами грязно-серыми облаками, оставшимися после ночного дождя лужами и туманом, пахнущим лесом и расположенным поблизости химическим цехом. На улицу уже выползла утренняя бабка, усевшаяся на лавочке, и кажется, тут же задремавшая.

Пройтись… обкатав эту мысль, я решил, что может быть, позже, а пока, без особого воодушевления взяв с книжной полки Достоевского в потрёпанной обложке, раскрыл его, и, постоянно отвлекаясь, в который уже раз принялся перечитывать. Внезапно зазвенел будильник, и мы ошарашено уставились на него.

— Завела вчера, — смущённо оправдалась тётя Фая, выключая его, — чтоб на работу не проспать. А теперь-то чего уж…

Угукнув, я снова открыл книгу, хотя, кажется, не на той странице… впрочем, неважно. Мысли текут вяло, тяжело. Вроде и спать не хочу, но может быть, просто прилечь?

Наверное, если бы меня не тормошили иногда вопросами, я, быть может, задремал бы прямо в кресле, забывшись дурным сном, который приносит не отдохновение, а тяжесть и ощущение разбитости.

— … нет, они постоянно о затоне говорили, — в который уже раз отвечаю я, заложив страницы пальцем, — Лёвка просто последний сказал, когда мы действительно встали и пошли. Я так понимаю, здесь не так много мест, куда можно пойти, особенно летом, ну и вот…

— Неудачно вышло, — подытожил дядя Боря, весь какой-то скукоженый.

— А когда у нас иначе было? — в тоне ему отозвалась супруга, — Знаешь же — додумают, что было и чего не было…

Отец с мамой задумчиво покивали, похмыкали чему-то своему, и я понял, что быть евреем, кажется, ещё сложнее, чем мне думалось раньше…

— Да просто эта, как её… активистка пионерская, — я зачем-то защёлкал пальцами, силясь вспомнить.

— Вера? — помог мне дядя Боря из кухни, откуда тянутся запахи кофе.

— Она! Начала политинформацию проводить, да такую… не знаю даже, как назвать. Лубок какой-то! Газетные передовицы эпохи Сталина!

— Её не особо любят, — украдкой зевнув в ладонь, покивала тётя Фая, — и если бы девочка в наших домах не жила, то ни за что бы в компанию не приняли бы.

— Вот! — обрадовался я, — А она потом ещё что-то такое… про израильскую военщину, и то, что я должен… Должен, понимаете?! Идти куда-то, и осуждать публично! Да кто она такая, чтобы приказывать? Сикиялявка какая-то, а туда же… в лучших традициях Больших Чисток! Должен!

— Да ничего ты не должен, — рассеяно отозвалась мама, переглядываясь с отцом, — не те уже времена. Игнорируй её, не обращай внимания.

— Да я, хм… не сдержался, — чувствую, как уши начинают полыхать, — и, хм… в жопу. Лично ей предложил пойти, а не как члену Пионерской… чего-то там.

— Девочку, — вздохнула мама, не став добавлять ничего.

— Бывают такие девочки… — будто парировала тётя Фая, и они с мамой переглянулись весело, явно вспоминая что-то о временах юности.

— Ну… не сдержался, — вздыхаю я, — знаю, что виноват! Но я дальше по уму! Сказал, что с такими словами лозунгами, она, наверное, сталинистка или троцкистка…

Дядя Боря опрокинул на себя кофе и заругался, зашипел сдавленно. Тётя Фая принялась хлопотать вокруг него, а родители…

— Я так понимаю, зря сказал? — поинтересовался я, совсем уж сдуваясь и сползая на кресле в натуральную лужицу.

— Эх, Моше… — ответил дядя Боря, стоящий уже без штанов, но с примочкой на ляжке, аккурат под краем синих семейников.

— В том-то и дело, что он недавно Моше, — не совсем понятно отозвалась тётя Фая. Мама на это, переглянувшись с отцом, виновато пожала плечами, и открыла было рот, но, ещё раз пожав плечами, смолчала.

— Всё так плохо? — поинтересовался я упавшим голосом, понимая, что явно сказал что-то лишнее, но не вполне понимая, что же именно?! Я же в этих… традициях… Как в газетах читал, так и… неужели неправильно??!

— Да нет… — отозвался дядя Боря, снимая компресс с ноги и критически осматривая его, — не так всё страшно, на самом-то деле. В другой ситуации и вовсе ерунда, в худшем случае обоих пропесочили бы на пионерском собрании, а скорее всего, просто вызвали бы к директору, и без лишних ушей…

— Просто не вовремя всё вышло, — сказал отец, и, потерев губу, дополнил:

— Израильская военщина… понимаешь?

— А… — до меня начало доходить, — Это можно как-то… ну, поправить?

— Да можно, — вздохнула тётя Фая, — скорее всего. В школе я не последний человек, и думаю, ко мне прислушаются. А пока иди, Лёву разбуди. Нам на работу скоро собираться, надо будет обговорить кое-что.

Подивившись советским реалиям, в которых уборщица и гардеробщица «Не последний человек в школе», я разбудил кузена, и вскоре он, невыспавшийся и нахохлившийся, сидел в гостиной на стуле, поджав под себя одну ногу.

Взрослые, достаточно слаженно и умело, занимаются каким-то подобием психологической помощи, мягко убирая в нём установку вины. Хотя… уловив некоторые знакомые термины, я начал прислушиваться внимательней, и понял, что мама как минимум знакома с азами психологии, владея притом не только практическими навыками, но и как минимум базовой теорией!

«— Однако, — удивился я, — как много я ещё не знаю о родителях!»

Наблюдая за тем, как тётя Фая и мама обрабатывают Лёвку, снимая с него, будто стружку, нелепое чувство вины, в которое кузен, склонный, очевидно, к самоедству и ответственности за всё, происходящее вокруг, закутался, будто в кокон. Окуклился.

Работы, наверное, предстоит ещё много, но самую первую, острую фазу, женщины, на мой непросвещённый взгляд, купировали достаточно удачно.

«— Перепрошивка» — мелькнуло в голове, и я задумался. Откуда, чёрт возьми, у мамы такие знания?! Понятно, что до настоящего психолога ей далеко, но видно, чёрт подери, что ей не впервой решать вот такие вот проблемы!

«— Как?! Она же совсем ребёнком была, когда война началась! Потом оккупация, концлагерь, работа на ферме, освобождение и ссылка чёрт те куда, а потом уже ссылка добровольная, когда она с отцом по медвежьим углам жила!»