Василий Панфилов – Чужой среди своих (страница 45)

Народу во Дворце Спорта немного, наверное, из-за летнего времени, а может быть из-за того, что сейчас разгар рабочего дня, так что душ оказался полностью свободным. Лишь какой-то лысеватый, плотный мужик, похожий на тренера по борьбе, одевался в углу. Но он, бросив на нас короткий взгляд, перебросился парой слов с дядей Борей, и вышел, ничуть не заинтересовавшись новыми лицами.

— Потом во дворе подождите, — попросил дядя Боря, покидая нас, — я сильно долго не буду.

Сложив вещи в раздевалке, мы прошли в душ, где с удовольствием отмывались после дороги, с мочалками, натиранием спин друг другу и тому подобным груммингом. Лёва ещё всё лез с просьбами показать приёмчики, в силу возраста явно не понимая уместность просьбы, так что пришлось пообещать ему провести мастер-класс, но дома.

После, сидя перед Дворцом спорта на лавочках, чистые и благостные, мы ждали дядю Борю. Лёва успел поведать нам о городе, и о том, что Давид в лагере, зачем-то решив уточнить, что в пионерском. Видимо, навеяло…

Ждали довольно долго, и наконец, показался дядя Боря, деловитый и распаренный.

— Тоже в душ пришлось, — поведал он нам, сбегая по лестнице, — извозился, как свинья…

— Ну что, — почти без перехода предложил он, — по пиву?

— Можно, — с сомнением отозвался я, и отец с дядей Борей восприняли это как удачную шутку, изрядно, до слёз посмеявшись.

Пивная оказалась неподалёку, буквально в полусотне метров, и хотя пиво там наличествовало всего одного сорта, но главное, что оно — было! Несмотря на разгар рабочего дня, пивная не пустует, и работяги, в свой законный перерыв, выпивают, нисколько не таясь.

Взрослые взяли пиво и раков (!), мы с Лёвой обошлись без пива, насев на закуску. Раков я люблю, и они, крупные и отборные, свежие, сваренные по всем правилам, отчасти примирили меня с советской действительностью.

Глава 14

Учение Маркса всесильно, потому что оно верно!

Подходя к дому, Лёва потянул носом воздух, и, уловив, по-видимому, нужные нотки, расплылся в предвкушающей улыбке. Подмигнув мне, а несколько секунд спустя, не удовлетворившись этим, пхнув слегка кулаком в бок, он наклонился к моему уху и зашептал что-то возбуждённо, мешая идиш с русским.

Из всего этого я разобрал только слово «мама», и по собранным воедино обрывкам фраз и контексту, понял, что нас, наверное, ждёт что-то вкусное на обед. Здесь, в этом времени, удовольствий мало, и хороший стол относится к числу первейших, так что я, хотя и ожидал чего-то подобного, приободрился.

Ополоснув руки в уличном рукомойнике и подсушив их мотанием в воздухе с обтиранием о чистые штаны, мы поспешили в дом, а дядя Боря как-то очень ловко отбился от назойливых и бестолковых вопросов старушек, перезагрузив их ещё раз.

Лёва, первый забежавший наверх, остановился перед дверью, и, повернувшись ко мне с довольной улыбкой, приоткрыл её, выпуская на лестничную площадку всю палитру запахов. Богатую!

— Давай, заходи быстрее, — отвлёкшись от разговора с отцом, весело поторопил его поднимающийся по лестнице дядя Боря, — а то всё самое вкусное из дома выпустишь!

Лёвка, сделав гротескно-встревоженный вид, тут же ввинтился внутрь, потянув меня за рукав, а я с удовольствием поддался ему. Навстречу запахам!

— Мальчики? — зачем-то спросила высунувшаяся из гостиной тётя Фая, имеющая вид донельзя довольный и деловитый одновременно, — Пройдёмте на кухню, я вам на руки солью!

— Да мы уже помыли! — отозвался я, выставляя перед собой чистые руки.

— Это другое, — не вполне понятно отозвался Лев, пропуская меня вперёд. А запахи… не знаю, что там булькает в кастрюле и томится в большой чугунной сковородке, но пахнет так, что я чуть не захлебнулся слюной!

А на подоконнике, кухонной столешнице и небольшом столе, притулившимся в углу у окошка, ждут своей очереди советско-еврейские деликатесы — в мисочках, кастрюльках, вазочках и баночках, создавая то самое, нужное, праздничное настроение. Мозг, впечатлившись увиденным и унюханным, передал телу соответствующие сигналы, и внутри меня начало просыпаться вечно голодное хтоническое чудовище, по какому-то недоразумению называющееся «желудок подростка».

На кухне, отвлекая от стоящего на печке, мне полили на руки из ковша, по два раза на каждую, сопровождая это словами на иврите.

— Ага… — озадачился я, понимая, что вот это — что-то очень еврейское, и кажется, теперь моё…

— Тебя что, Ханна совсем традициям не учила? — мягко поинтересовалась женщина, подав мне полотенце.

— Да я, собственно, и не знал, что она — Ханна, — рассеянно отозвался я, и почти тут же спохватился, но как-то отговариваться уже поздно, ибо ситуация может стать ещё более запутанной.

«— Чёрт… а если она говорила?» — запереживал я, но вспомнив виноватое лицо отца, когда оказалось, что он не Иван, а вовсе даже Шимон — понял, что таки нет!

Тётя Фая завздыхала, мешая идиш русским, и кажется, польским, пробормотала что-то, что я для себя (с некоторым опозданием) перевёл как «Плен Египетский».

— Вы идите пока в комнату мальчиков, хорошо? — полив на руки сыну, мягко сказала она, — Мы сейчас на стол накроем, и позовём вас, а пока не путайтесь под ногами.

Угукнув понимающе, я бросил на выходе из кухни непроизвольный взгляд в гостиную, где вовсю идут приготовления к торжественному обеду. Мама, поймав мой взгляд, поставила на стол хрустальную салатницу, и, прищурив один глаз, упёрла руку в бок, уставившись на меня.

«— Знает, — тут же подсказал мне чуйка, — уже донесли о драке!»

Но тушеваться я не стал, и, прищурившись в ответ ничуть не хуже (семейное!), одними губами прошептал «Ханна».

Мама, хмыкнув беззвучно, покачала головой, и мимикой выразила что-то вроде «Потом поговорим».

«— Ещё как поговорим, — с мрачным предвкушением кивнул я, — вопросов у меня накопилось — море…»

Кузен, уловив атмосферное электричество в воздухе, попытался снизить напряжение, устроив что-то вроде экскурсии.

Сдавленное пространство квартиры Горовицев навевает мысли об экономии топлива и научно рассчитанной кубатуре общей и жилой площади, но никак не о комфорте её обитателей, по крайней мере — изначально.

Попытки создать какое-то подобие уюта в этом минималистичном пространстве, напоминающем мне отсеки подводной лодки, отчётливо видны, и, в общем, небезуспешны. С поправкой на советскую действительность с её тотальным дефицитом всего и вся, разумеется.

Наверное, толковый дизайнер, будь у него в распоряжении современные мне ресурсы, смог бы сделать квартиру много интересней. Но, глядя на людей на улицах, одетых в одёжку с многажды чужих плеч, ватники и калоши на босу ногу, начинаю лучше понимать ситуацию как с ресурсами, так и с дизайном[35].

Мне почему-то казалось, что это особенность нашего посёлка, с его неустроенностью и сезонниками, но нет…

Впрочем, несмотря ни на что, жильё у тёти Фаи и дяди Бориса достаточно уютное, носящее следы постоянной заботы и попыток сделать свой быт хоть чуточку лучше. Понятно, что обойтись без ковров на стенах и половиков, хоть как-то спасающих от сквозняков, они не смогли, да и вообще, квартира, на мой взгляд, изрядно захламлена.

Однако же самодельная мебель, сделанная руками хозяина, более или менее эргономична, а откровенной ерунды, вроде аляповатых ковриков с лебедями, не видно. Чувствуется претензия на хороший вкус… пусть даже и мещанский.

Да и понять, на черта все эти хрустальные вазы с салатницами, слоники и чеканка по меди, в общем-то, не сложно. Всякому хочется хоть как-то украсить свой быт, а выбирать приходится из имеющегося.

Ну и, полагаю, при тотальном здешнем дефиците, все эти слоники, вазы и посуда, являются заодно и неким фондом, который, при необходимости, можно обменять на некие блага или денежные знаки. Народ здесь всё больше рабоче-крестьянского происхождения, не изувеченный интеллигентностью, так что, наверно, для многих это весомые признаки достатка и хорошей жизни.

Лектор из кузена не самый лучший, в силу возраста, я полагаю. Он перескакивает с темы на тему и говорит излишне эмоционально, но суть, в общем-то, я улавливаю, и лишь изредка приходится переспрашивать.

— А вот это мы с отцом делали… — с особой гордостью Лев показывает свою и брата кровати, где внизу письменные столы, а собственно кровати наверху.

— Вот! — он суёт мне под нос руку, — Шрам! Видишь?

Угукаю, разглядев еле заметный шрам на суставе указательного пальца.

— Стамеска! — веско говорит кузен, с тем строгим видом, с каким иные говоря о боевых шрамах. Хотя прочих отметин, полученных в драках и тех мальчишеских приключениях, о которых годы спустя вспоминают, приговаривая «Не знаю, как я тогда жив остался», у него предостаточно, но вот этим, полученным при работе с отцом, он гордится, а остальные — так…

Киваю понимающе, и выслушиваю восторженную эпопею, как они, за неимением нужных деталей, изгалялись, и как, не найдя нужное, придумывали, как же им обойтись имеющимся.

— Ага, ага… — киваю я, действительно заинтересовавшись темой, — а вот здесь вот можно вот так…

Описываю, как вижу возможное решение проблемы, и спохватываюсь:

— Это, впрочем, так всё… я ж не знаю, что твой папа может достать, а что нет.

Лёва явственно подтормозил, жуя губу, переспросил ещё раз…

— Па-ап! — заорал он внезапно, — Иди сюда!