Василий Панфилов – Чужой среди своих (страница 12)
Свалив меня, третий подросток принялся месить меня кулаками, а вернее — пытаться это делать. Злой, не слишком умелый, не особо превосходящий меня по росту и массе, он рассаживал кулаки о подставляемые локти, промахивался…
… но иногда всё-таки попадал!
Я уже начал примериваться перевести нашу возню в партер, но…
— Сучёнышь! — тяжёлый удар в бок скинул поганца с меня, — Гнида!
Совершенно незнакомый мужик ещё раз пнул моего недавнего противника в бок — так, что его аж отбросило.
— Одни проблемы от вас… — задыхаясь от ярости, сказал мой спаситель, ещё раз засаживая сапогом под рёбра скулящему подростку, — В двадцать четыре часа… скоты!
Пнув ещё раз моего недавнего противника, он склонился надо мной, помогая встать.
— Не боись, малой… — дружелюбно оскалился он и подмигнул, — я всё слышал… и видел! Они первые драку начали, понял?!
— Д-да… — ошарашено кивнул я, рассматривая нежданного спасителя, оказавшегося мужиком в годах, но с теми бесенятами в глазах, которые бывают не у всякого юнца.
— Вот так и говори, — ещё раз подмигнул он, — Я, как парторг порта, сегодня же поставлю вопрос ребром! Хватит терпеть всякое хулиганьё!
Глава 4
Советский артхауз. Большая политика маленького посёлка
От избытка адреналина, не успевшего выплеснуться в скоротечной драке, меня ощутимо потряхивает, а сознание очень странно воспринимает время, будто кто-то ускорил окружающую реальность. Конечно, это я сам подтормаживаю, но ощущение, будто я нахожусь в эпицентре какого-то экспериментального, артхаусного фильма на ускоренной перемотке, не оставляет меня.
Вокруг люди — суетящиеся, шумные… Когда успели набежать?! Только что ведь не было!
«— Как металлические опилки к магниту» — пришло в голову сравнение.
— На-ка… — какой-то немолодой доброхот, едко пахнущий табаком, потом и солярой, сунул мне в руки стеклянную бутылку с водой, с чпоканьем выдернув пробку, — умойся! А глядеть на тебя страшно, чисто вурдалак!
Я, не думая ни о чём, послушно плеснул себя в ладонь воды, но парторг быстро шлёпнул меня по руке, и вода выплеснулась на истоптанную землю.
— Ты чего, дядь Саш? — удивился доброхот, выглядящий ничуть не моложе парторга, — Чистая, ты не думай, из чайника наливал!
— Сперва пусть участковый поглядит, и в больнице освидетельствуют, — ответил тот хмуро, выразительно покосившись на хулиганов.
— Зачем? — собрал брови доброхот, — А-а! Точно! Теперь не отвертятся, голубчики! А то ишь, паскуды…
— А ты, дядь Саша, голова, — уважительно осклабился он, хлопая себя по колену, — Недаром своё место занимаешь!
Парторг хмыкнул, не отвечая на лесть, и прикурил, привычно пряча в ладонях трепещущий огонёк.
— Пропустите, граждане… — через толпу протиснулся высокий немолодой милиционер с лычками старшины.
— Ага… — выразительно констатировал он, мельком глянув на меня, протягивая руку дяде Саше и щерясь на хулиганов, сидящих на земле в окружении разгневанных женщин, — допрыгались, сволота! Теперь никакой коллектив вас, сучат, на поруки взять не сможет! А то ишь…
Он сплюнул, достал папиросу, и, придвинувшись к парторгу, о чём-то негромко заговорил, резко рубя рукой воздух и нервно выпуская табачный дым. В редком для здешних мест безветрии, дым этот окружал его красивую полуседую голову этаким нимбом, как на старинных иконах.
Сволота выглядит одновременно жалко и мерзко. Один, с отфутболенным лицом, не может даже толком сидеть, всё время норовя завалиться набок. Вместо лица у него — маска из крови, грязи, соплей, и кажется — мяса. Но за каким-то чёртом женщины всё время поднимают его, выкручивая уши, щипая, дёргая за волосы и выговаривая за все действительные и мнимые прегрешения.
Второй, которому я засадил коленом в лицо, выглядит получше, и всё время норовит вжать голову в плечи, ёрзая взглядом по сторонам и будто норовя удрать. Этому от женщин достаётся щедрее, некоторые решительные дамы даже пытаются неумело пинать его, отчаянно при этом взвизгивая.
Третий, снятый с меня молодецким ударом ноги парторга, сидит, перекосившись на бок с таким страдальческим видом и крокодиловыми слезами, что женщины его особо и не трогают, по крайней мере — физически.
— Ми-ишенька! — с воем пикирующего бомбардировщика, в толпу влетела мама, — Мишенька, сыночка… живой?! Живой, живой… мальчик мой…
Схватив меня руками за лицо, она несколько раз быстро поцеловала меня, куда придётся, заливая слезами.
— Да что это такое… — дрожащим голосом произнесла она, и только сейчас заметила хулиганов, — Вы…
Высоко вскидывая полные ноги, она рысцой подбежала к ним, странным образом не выглядя нелепо.
— Твари… сволочи! — она неумело, но яростно пиналась, царапалась и плевалась, одновременно ругаясь, кажется, на немецком. Сволочи только вздрагивали, вжимая головы в плечи и прикрывая их руками. Оттаскивали маму скорее формально… впрочем, она быстро выдохлась.
— Успокойтесь, гражданка! — солидным хрипловатым баском рявкнул милиционер, доселе старательно не замечающий самосуда, — Не мешайте следственным мероприятиям!
— Да, Людочка, в самом деле, — мягко поддержал его парторг, — Видишь? Жив твой Миша…
— Жив?! — у матери открылось второе дыхание, — Жив?! Я его рожала, у постели без сна, когда болел, а ты… жив?! Всякую сволочь не можете в посёлке к ногтю…
Появившаяся медсестра, уже знакомая мне Малеева, быстро успокоила маму, накапав в мерный пластмассовый стаканчик из полудюжины пузырьков и заставив выпить. Не сразу, но она немного успокоилась, обняв меня и начав рыдать.
Нервы у меня окончательно пошли в разнос, заболели ссадины, а из артхаусного фильма, в который я попал, вырезали значительную часть кадров. Какие-то люди, вопросы, проверка зрачков медсестрой…
… а потом, будто переключили, и я уже, с помощью дяди Саши, ловко выпрыгнувшего из кузова, вылезаю из кабины грузовика. Следом мама, лезет из кузова милиционер, ещё какие-то люди…
Вся наша компания, возбуждённо галдя, цыганским табором проследовала в уже знакомую больницу.
— …своими глазами! — подхватив старшину под локоть и доверительно наклонившись к его уху, громко, на публику вещает парторг, — По матушке сперва — да так, что я опешил! Представляешь, Петрович? Я! А потом этот на мальчишку…
— Сейчас врач раны освидетельствует и обработает, — журчит в ухо Малеева, нещадно обдавая чесноком.
— … как по мячу, да! — снова слышу парторга, вбивающего в участкового нужную версию событий, — А что ещё ему, а? Вообще, я тебе скажу — молодец парнишка! Сам не хулиганистый… и не спорь, Петрович! Сам же знаешь — есть хулиганство, а есть так… живость характера!
— Ну-с, молодой человек… — знакомый врач, ловко усадив меня на застеленную клеёнкой кушетку, быстро глянул в глаза, проверяя зрачки, — В норме!
— … шахматист, да, — продолжает парторг, и я только сейчас замечаю, что в не таком уж большом кабинете врача народа собралось с избытком. Все галдят, мужчины курят, и всё это собрание, несмотря на распахнутые медсестрой окна, отчаянно пахнет.
«— Провинциальные нравы» — вяло подумал я, потихонечку приходя в себя и оглядывая представителей местной власти, неравнодушной общественности и прочих непричастных.
Раны мои быстро обработали, обмыв сперва перекисью, а чуть погодя, признав их неопасными, разрешили умыться в древнем рукомойнике с оцинкованным бачком сверху, стоящем здесь же, в углу кабинета. Плеща в лицо водой, я поглядел в зеркало. Обычные сечки…
Если бы не недавний эпилептический припадок, я бы и думать не стал о такой мелочи, а так… чёрт его знает. Стрёмная тема, на самом-то деле!
Был у меня в детстве приятель, которого хоть и нечасто, но скручивали припадки. Хороший боец по меркам нашего захолустья, он, бывало, бил кому-нибудь морду лица, но если и сам получал по оной, то максимум через два-три дня его скручивало в приступе, от которого отходил потом неделю, а то и полторы.
А оно мне надо, такое вот? Не особо…
Пообещав себе не ввязываться по возможности драки, а если уж драться, то беречь в первую очередь голову, я в последний раз плеснул водой в лицо и осторожно промокнул его поданным полотенцем. Ткань почти сразу окрасилась красным, и мама снова заплакала, прижав к глазам давно уже мокрый платок.
«— Связки надо отработать, — мучимый чувством вины невесть за что, пообещал я невесть кому, — чтоб больше по голове не били!»
— … к ногтю, давно пора их к ногтю, — свирепствует Малеева, — А всё Леспромхоз! Вечно у них всякая…
— Нет, Саныч, — спохватилась она, хватая какого-то невысокого мужика за рукав спецовки, — я ж не о тебе!
— Взрослые мужики, даже если они и сидели, то ума обычно набрались. Ну, оступились… — пожала она толстыми плечами, — так кто без греха? А уж что-что, а к ребятне не лезут! Да и с этой… блатной романтикой, тоже никому головы не пудрят! А эти, из ПТУ, откуда их только таких набирают!? Вчера — сопляк, мамкин выпердыш, и все-то его в деревне обижали! А стоит только за порог ступить, так нате — гроза малолеток!
— Эт да, — согласно закивал Саныч, — у нас всякие есть, и бывает, что и меж собой этак…
— С ножичками, — едко подсказал местный шериф, и мужичок скривился, потупившись.
«— Эге… — растерянно подумал я, — так понимаю, что здесь много такого происходит, с чем потом по-свойски разбираются!»
— Кхе… не без этого, — подтвердил смутившийся Саныч, — но чтобы на мелюзгу, или, упаси боже, юбку девке задрать?! Свои же в кулачки примут!