Василий Панфилов – Чужой среди своих 3 (страница 74)
… я заранее чувствую себя отомщённым. Карьера супруга после этого её поступка если не рухнет в пропасть, то как минимум просядет. Ну и сама дама, полагаю, лишится допуска в святая святых, в двухсотую секцию ГУМа.
Леонид Иванович, появившийся через несколько минут с лимонадом и беляшами, с некоторым удивлением выслушал родителей, дотошно выпытывая детали произошедшего.
— Это… очень странно, — корректно выразился он, глубоко задумавшись, и так же, задумчиво, не говоря ни слова, поел вместе с нами беляшей, запив лимонадом, не забывая отслеживать взглядом того МИДовца-провокатора.
— Это всё меняет… — отрешённо сказал он, протирая губы носовым платком.
— Простите? — поинтересовался я,
— Да? — живо повернулся адвокат, — А, ты об этой истории… Нет, нет, не переживайте, вас это не касается, это… хм, эпизод из другого кинофильма.
Он, не говоря больше об этой истории, так выразительно сыграл бровями и глазами, что и без слов стало понятно, что всё это — и МИДовец, и чай в лицо, и, возможно, опоздавший оператор, только часть Большой Игры, ведущейся Членами Политбюро, и мы в этой игре пешки, а скорее даже — пылинки.
Не очень приятно осознавать это, но реальность, увы, не всегда приятна. Это в нашей истории мы с родителями Главные Герои, а в других, куда как более масштабных исторических сагах, мы всего лишь проходные персонажи, которых, быть может, и в титрах не упомянут.
Ожидание нужного нам рейса даже не томительно, а мучительно! Время и без того ощущается странно. Одна минута идёт как бы не за час, так ещё и эти минуты густо заполнены событиями, и нам, на нервах, каждое из них кажется судьбоносным.
Вот один из сопровождающих нас КГБшников, выразительно покосившись на нас, подошёл к двери, отделяющей ВИП-зал от простых смертных, и сразу…
… а что это, чёрт подери, значит⁈
Сердце то начинает колотиться, как сумасшедшее, то сбивается на аритмию, а воды, прогулявшись в сопровождении комитетчика в туалет, я выпил, наверное, литра три, и всё — по́том!
Наконец…
— Объявляется посадка на рейс…
— Ну, — выдохнул адвокат, вставая, — с Богом!
Длинная рулёжка, и вот наконец колёса отрываются от советской земли, и мы в воздухе. Смотрю в иллюминатор, не отрываясь, это всё — память…
В облаках откидываюсь назад, не забывая то и дело поглядывать в окошко. Почему-то кажется, что границу СССР я каким-то образом сумею разглядеть даже в облаках, хотя это, конечно же, бред!
Очень хочется поделиться с родителями своими мыслями и впечатлениями, но нас снова, как и в автобусе, рассадили отдельно. Рядом со мной только комитетчик, профессионально угрюмый, молчаливый, неодобрительный.
В Вене, наверное, он прогуляется, обменяет наручные часы, а может быть, и не только их, на местную валюту, а её на заграничные вещи для родных, и, вернувшись домой с подарками, будет с радостью принят женой и детьми. И потом, раздав подарки, за накрытым столом, будет рассказывать им об ужасах капитализма — уж он-то знает!
А может быть, он идейный? Хотя… кошусь на него и понимаю, что мне на это плевать, и очень скоро, надеюсь, я смогу выдохнуть, и все эти комитетчики, запреты и постановления, вся эта коммунистическая шелуха, останется в прошлом.
Время тянется и тянется… Сходив в туалет в сопровождении комитетчика, увидел родителей и выдохнул с облегчением. Всё казалось почему-то, что я, может быть, в самолёте один, а их, заведя в салон, вывели потом через запасной выход ради какой-то особо подлой интриги. Но нет…
На меня косятся пассажиры, стараясь не встречаться взглядами — это если говорить о наших…
… хотя какие они мне теперь наши?
А иностранцы, наоборот, смотрят с интересом, пытаются как-то выразить поддержку. С нами летят и два журналиста, решившие, как я понял, взять с нашей истории всё, и я, чёрт подери, решительно за!
Лёгкое, почти незаметное касание колёс бетонной полосы, и самолёт покатился, потихонечку сбавляя скорость.
Вот сейчас, сейчас… ещё несколько минут, и всё…
Мы сходим по трапу, под моими ногами Австрия, и меня немного качает, как пьяного, и сам я, как пьяный…
Жду родителей, пропуская пассажиров, и мне всё равно, что там говорит комитетчик…
… у него больше нет власти надо мной!
Нас уже ждут официальные представители австрийской стороны, ХИАС и Джойнт[viii], репортёры и ещё какие-то люди
Вижу наконец родителей и спешу к ним, обнимая так крепко, как только могу. Всё остальное потом…
… я только сейчас поверил наконец, что всё у нас будет — хорошо!
[i]Поправка Джексона — Вэника (англ. Jackson–Vanik amendment, в советской историографии «Джексона — Веника») — поправка 1974 года к Закону о торговле США (1974), ограничивающая торговлю со странами, препятствующими эмиграции, а также нарушающими другие права человека.
[ii] Начётничество — в старообрядческой среде — начитанность, учёность, хорошее знание Священного Писания и Предания[1]. В нерелигиозном понимании — машинальность, неразборчивость в перенимании познаний, механическое, некритическое усвоение прочитанного
[iii]Цдака (ивр. צְדָקָה — «справедливость», в нерелигиозных кругах принято обозначать словом «благотворительность») — одна из 613 заповедей в иудаизме. Обязательное дело в пользу бедных, нуждающихся, а также на развитие проектов, способствующих распространению иудаизма и истинных знаний о нём.
[v] Основатель испанской инквизиции, первый Великий Инквизитор.
[vi] О 7000 000 советских потерь — Интервью тов. И. В. Сталина с корреспондентом «Правды» относительно речи г. Черчилля. «Правда» №62 от 14 марта 1946 года.
[vii] Юнона и Авось на стихи Вознесенского.
[viii] ХИАС, Джойнт — еврейские эмигрантские организации.
Эпилог
Сослагательное наклонение
— Да, мама, слушаю… — отвечаю чуть рассеянно, переключив телефон на громкую связь и сверяясь с данными на мониторе.
— Да, да… — а здесь, кажется, ошибка в данных, надо бы перепроверить.
— Опять ты меня не слушаешь, Моше, опять весь в работе, — вздохнула мама, и я суеверно покосился на телефон — я что, камеру включил ненароком?
— Да слушаю, слушаю, мам, — оправдываюсь по давней, детской ещё привычке, — Краем глаза заодно данные сверяю. Рутина. Если что, глаз сам цепляется за неточности.
— Ну конечно, — снова вздохнула она, и я вздохнул тоже… но беззвучно, потому что ворчание это беззлобное, часть семейной, и можно даже сказать, национальной традиции. И выедание мозга десертной ложечкой — тоже. Любя, разумеется, с самыми благими намерениями.
— … тётю Свету не забудь поздравить, у неё сегодня день Рождения, — наставляет мама.
Агакаю, а потом, чуть опомнившись, перебиваю, уточняя — какую именно? Этих тёть Свет и прочих тёть с дядями какое-то несчётное количество, и кто с кем поссорился, женился или вышел замуж, сменил фамилию или имя по какой-то иной причине, мой мозг запоминать отказывается.
Казалось бы, степень доктора физики, занимаюсь проблемами пространства и времени, на подходе вторая докторская, две степени магистра в несмежных областях… а на семейных отношениях, кто там с кем взаимно опылился и перекрестился, каждый раз коротит.
— Ну вот, — снова вздыхает мама, объясняя, какая именно из тёть Свет должна получить открытку — непременно музыкальную, потому что вкус у человека такой, и не нам её осуждать, и голосовое хотя бы на десяток слов.
— Да, сына, — голос мамы построжел, — мне Лия сказала, что ты опять на свою работу ускакал ни свет, ни заря, и естественно, не позавтракав! Снова!
— Ма-ам… — выдыхаю обречённо, — ну хватит! Ты ж знаешь, я не завтракаю, мне на пустой желудок лучше работается! И самое продуктивное время у меня с семи утра, даже раньше, и где-то до двенадцати.
— Я всё понимаю, — отозвалась мама, в голосе которой послышались нотки разворачивающей греческой трагедии, да такой, что куда там Эсхилу! — но кто бы понял материнское сердце…
Всё, разумеется, закончилось как всегда. Еврейские мальчики, даже если они давно уже не мальчики, а солидные учёные со степенями и именем, руководящие немаленькими коллективами и не боящиеся ни непосредственного руководства, ни нагловатой московской шпаны, слушаются своих мам…
… по крайней мере, в таких важных вопросах, как кушать и шарфик.
Отключив телефон, я ещё раз покосился на монитор и понял, что таки всё… надо идти кушать, и хотя пока не очень-то и хочется, да и время ещё раннее, но работать в ближайшие час-полтора, по крайней мере, плодотворно, я не смогу. Настройки сбиты.
— Дзень добри, Михаил! — издали сообщила мне Агнешка, за которой, как привязанный, двухметровым хвостиком тащится Ричард, выдавший вялое «Хай» с некоторым запозданием. Парочка они интересная, контрастная, невольно притягивающая взоры.
Он — высоченный, сутуловатый, с удлиненной физиономией породистого и где-то даже симпатичного коня, несколько инертный, можно даже сказать, ведомый — во всём, что не касается науки. Вот так сразу и не скажешь, что из аристократической семьи, с корнями, тянущимися в тысячелетнюю глубину, и не исключено, когда-нибудь он унаследует титул лорда.
Она — миниатюрная, изящная, одевается с истинно парижским шиком, и, не прилагая к этому ни малейших усилий, кажется нежной и ранимой героиней какого-то романтического аниме. Тот типаж женщин, который хочется защищать, оберегать от всего мира… но это быстро проходит.