Василий Панфилов – Чужой среди своих 3 (страница 68)

Есть только здесь и сейчас, и я рад уже тому, что слышу мамин голос, чувствую тёплое плечо отца. Даже если всё пойдёт не так, эти минуты никто у меня не отнимет…

— … всё нормально, всё нормально, — зачастил Леонид Иванович, склонившись к нам.

Дышу через раз, слушая слова о том, что, согласно постановлению номер такой-то, в Израиль не допускается выезд граждан, которые по закону Израиля могут быть признанными военнообязанными.

Мама крепко — до боли, до ногтей, сжимает мою руку, и это — якорь, без которого я, быть может, уплыл в бессознательное.

— … нарушен также порядок предварительного обсуждения характеристик на ходатайствующих на общих собраниях коллективов трудящихся по месту работы выезжающих…

— … отказать!

Пытаюсь ухватить воздух, но получается какой-то всхлип.

— Однако… — слышу через раз, потому что в висках пульсирует кровь, перебивая слова. Понятно только, что говорят об антисоветской агитации, об антисоветском образе жизни и о том, как глубоко чужды мы советскому строю…

— … лишить советского гражданства и выслать за пределы страны в двадцать четыре часа!

[i] Комите́т бедноты(комбе́д) — орган Советской власти в сельской местности в годы «военного коммунизма», созданный декретами ВЦИКа от 11 июня и Совнаркома от 6 августа 1918 года.

[ii] ЧОН — Части Особого Назначения. ЧОН участвовал в подавлении крестьянских волнений в период проводимой в РСФСР продразвёрстки и гражданской войны в России, а также в качестве силовой поддержки продотрядов, занимавшихся изъятием у крестьян хлеба и других продуктов. По сути — каратели.

[iii] Рабо́чий факульте́т(сокращённо рабфа́к) — учреждение системы народного образования в СССР, которое подготавливало рабочих и крестьян для поступления в высшие учебные заведения[1], существовавшее с 1919 года до начала 1940-х годов.

[iv] Сервантес, «Дон Кихот»

[v] Если кто захочет сказать «Да не может такого быть», рекомендую прочитать воспоминания Анастасии Вертинской, дочери известного певца (она 1944 г. рождения) о пионерском лагере.

«У нас с Марианной было два чемодана — немецкие, из светлой кожи. Туда нам положили гамаши, рейтузы, боты, платья, фуфаечки… Я ничего не помню в этом лагере, кроме страшного чувства голода и странной неловкости, когда на линейке пели 'взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры дети рабочих». Как было бы хорошо, думала я, если бы мой папа писал такие песни, вместо песен про каких-то балерин, клоунов, пахнувших псиной, рафинированных женщин…Вот написал бы эту, про детей рабочих, я была бы горда…

Когда мы приехали обратно, у нас был один фибровый чемодан на двоих, и там было два предмета. Марианне принадлежала голубая застиранная майка, на которой было вышито «Коля К», а мне чёрные сатиновые шаровары с надписью «второй отряд».

Мы ввалились в дом, шмыгая носом, ругаясь матом, а перед нами в шеренгу папа в праздничном костюме и бабочке, мама, две бонны, бабушка с пирогам. Не поздоровавшись, не поцеловавшись, мы сказали: «Ну чё стоите как обосравшийся отряд! Жрать давайте!»… Потом прошли на кухню, открыли крышку кастрюли и руками съели полкастрюли котлет.

[vi] Льюис Кэррол, он же Чарльз Лютвидж Доджсон, автор «Алисы…», был достаточно известным математиком (а также философом, богословом,логиком), а его работы в области математической логики опередили время.

Глава 17

Изгнание из Рая

После суда нас ограбили. Образцово-показательное, можно даже сказать, эталонное ограбление по-советски, было совершено прямо в здании суда чиновниками СССР.

Государство, в многолико-единых лицах управляющих им престарелых Членов, найдя наше поведение вызывающе антисоветским, решило возместить действительный или мнимый ущерб, ободрав нас буквально до нитки. Все счета и всё имущество было конфисковано «В возмещение ущерба, причинённого антисоветской деятельностью», и «Всё», это действительно «Всё».

Нам оставили только то, что сейчас на нас. Разумеется, и речи не идёт о возврате конфискованных при аресте часов, отобранных у мамы простеньких серебряных серёжек и даже мелочи из карманов. Отказано даже (!) в праве забрать из барака свои вещи, в том числе и памятные, доставшиеся в наследство.

— Позвольте, но это же вопиющее… — ошарашено начал было наш адвокат, быстро переглянувшись с родителями.

— Не позволим! — с неожиданной злобой окрысился какой-то престарелый, пахнущий едким старческим потом бюрократ, оскалив массивные, плохо сидящие коронки червонного золота, — Вы… такие как вы, всё время пытаются соблюдать Букву законности, в то время как мы, настоящие коммунисты, превыше всего ценим Дух! Не вам, и не таким, как вы…

… и его понесло на волнах комсомольского задора двадцатых и обильной слюны, летящей из почти безгубого рта.

Зазвучали лозунги и передовицы давно прошедших лет, озвучиваемые хриплым старческим голосом. Возле наших границ, вот прямо сейчас возле здания суда, лязгая танковыми гусеницами, проводят манёвры танковые армии, и враги в серых, мышастого цвета френчах, уже закатали до локтей рукава и готовы наступать, уничтожая на своём пути решительно всё…

… и всё это было так странно и абсурдно, что я быстро запутался — он говорит о прошлом или о настоящем⁈ О чём он вообще, чёрт бы его подрал, вещает⁈

Можно было бы полагать, что чиновник пытается проводить параллели между предвоенным СССР, и настоящим временем, между Гитлеровской Германией и НАТО…

… ведь как известно — Россия всегда, во все времена, в кольце врагов, и когда, собственно, было иначе⁈

Полвека тому вперёд или полтора назад — не меняется ничего, кроме стилистики статей и речей! Всегда, с удручающей неизменностью — кольцо врагов, загнивающий Запад и собственная наша якобы духовность, как некое стратегическое преимущество, которое надо отстаивать любой ценой, жертвуя и качеством жизни, и самой жизнью, и жизнью будущих поколений.

Но… троцкисты? Правый уклон? Серьёзно? Всё это настолько странно, что меня, как пробку из розетки, выбило из отрешённого состояния, навалившегося было после суда, когда я осознал, что наши мытарства очень скоро закончатся счастливым финалом.

По-видимому, не один я подумал так. Настоящего коммуниста и члена быстро и как-то очень привычно успокоили, оттеснив в сторону и нейтрализовав обсуждением каких-то пунктов и подпунктов, заодно дав таблетки и запить.

Риторика, впрочем, изменилась не слишком значительно, лишь стилистика стала более современной. Но не слишком…

— Вы должны подписать эти документы, — лязгая голосом и вставной челюстью, с нажимом сообщил нам несколько потёртый, блеклый, средних лет мужчина, выставив перед собой, как щит, пухлую картонную папку с порыжевшими завязками, — в противном случае…

— Позвольте! — требовательно сказал наш адвокат, протягивая руку, и ему, что удивительно, позволили!

— Так-так-так… — он сперва пробежался по бумагам бегло, а потом уже, глазами подозвав нас с родителями, принялся пояснять все пункты подробно, то и дело возмущённо апеллируя к чиновникам.

По эмоциям, прорывающимся в голосе, видно, что даже для него, юриста с некоторым правозащитным опытом, нынешняя ситуация далеко за рамками не то что законности, но даже и привычного советского беззакония, в котором произвол чиновничьего мстительного хотения превыше самого понятия юриспруденции.

— … ну вот это же насквозь незаконно! — Леонид Иванович пытается взывать даже не к совести, а только лишь к профессионализму вражеских юристов, — Это даже, чёрт подери, не дышло!

— Не соглашусь с вами, — металлическим тоном возразил представитель советской стороны, поправив золотые, или может быть, золочёные очки, неловко сидящие на длинном, хрящеватом, как минимум дважды сломанном носу. Страдальческое выражение его лица несколько противоречит служебному голосу и риторике.

Предельно ясно, что эта ситуация и ему самому не то чтобы противна, но как минимум сомнительна. Он понимает прекрасно, что потом, очень может быть, сильно не сразу, наш случай признают «перегибом» и начнут искать стрелочников, одним из которых, вероятно, окажется он сам.

Но пока…

… Партия сказала «Надо», а в таких случаях принято отвечать «Есть» и делать всё, что приказано, даже если понимаешь всю пагубность и преступность приказа. История, даже Нюрнбергская, учит тому, что она ничему не учит, если люди не умеют, или, быть может, не хотят учиться на чужих ошибках, предпочитая делать собственные.

Из разъяснений я понял, что счета арестовывают и конфискуют безвозвратно, а вот с нашими вещами поступили куда как более казуистически, и я бы даже сказал — подло. Нет, они по-прежнему наши…

… просто — до выяснения, понимаете?

Даже я, далёкий от юриспруденции, понимаю, что вот это вот «до выяснения» может затянуться на годы и десятилетия, а может быть, и до неизбежного развала Союза, да и потом — без гарантии.

Ну то есть Союз развалится с гарантией, а вот наше имущество, очень может быть, никогда к нам не вернётся — по объективным и субъективным причинам, влиянию человеческого фактора и просто нежелания Государства, или отдельных винтиков оного признавать свои ошибки, и главное — исправлять их.

Будут бесконечные письма по каждому отдельному сервизу, а то и чашки, идущие через границы и заверяющиеся в консульствах, посольствах и каких-нибудь международных организациях — месяцами в одну сторону. Годами.